Шрифт:
— Тогда это будет не сильфида, а ведьма.
— И пусть. Я не знаю еще, что будет. Но я бесконечно благодарен вам.
Он опять поцеловал ее руку.
— Если вы увлечетесь мною, ничего не выйдет.
— Ах, я и сам боюсь этого, — с неожиданною для нее искренностью воскликнул он.
— Ну, Бог даст «образуется», — засмеялась она и встала.
— Уже? — спросил он, огорченный.
— Да, пора к обеду. Прощайте! В эти часы вы всегда дома?
— Всегда.
— Ну, на днях я приеду.
Вернувшись домой, она зашла в кабинет отца. Нил Нилович встретил ее, мрачный, как ночь.
— Что с вами, папа?
— Все лопнуло!
Он зашагал по комнате.
— Приезжал он, быль у меня. Тебе конфект привез.
— Кто?
— Кобылкин. Хам! — крикнул он вдруг так громко, что она вздрогнула. — Хоть кол о его башку теши, — ничего! Мы не склонны!.. И хоть бы что! А до его визита — по телефону во взаимном кредите справлялся — и что ж бы ты думала? Не учли! Второго векселя не учли — и я на мели.
— А я как раз хотела..
— Денег просить? Нет денег! И не будет! И я банкрот, нищий. Костюмы, журфиксы, заграницы… все к чорту.
Валентина мрачно посмотрела на него.
— Папа, это невозможно.
— Покорно благодарю! А вот сама увидишь, как это возможно.
Он опять зашагал, красный, фыркал и отдувался.
— Завтра последнюю попытку делаю. К Донону его позову. Волью в его хамскую глотку полведра вина и ликеров; авось, он размягчится. Ведь это же подло! Ведь ежели ты не хочешь в предприятие пойти, так хоть в займы, шельма, предложи. Я ведь намекал этак отдаленно, почему мне компаньоны нужны и почему и сам единолично вступить не могу. Э, да что! Хам и больше никаких.
Валентина встала.
— Да, но я повторяю, что так невозможно. И вы делайте, как хотите, но образ жизни я менять не могу.
И она вышла в свою комнату.
Он хотел возразят, крикнуть, но не успел и только развел руками.
XII
Обед у Донона состоялся. Нил Нилович вернулся с этого обеда мрачным и растерянным.
— Все слопал, — сказал он Валентине, прихлебывая чай. — Все слопал, все вино вылежал — и никаких!
Она холодно молчала.
— Я, признаюсь, даже унизился — намекнул, что до зарезу нужны деньги… тысячи четыре. А он, — нет, каков каналья! — воскликнул Нил Нилович, ударив кулаком но столу. «Мы, говорит, вобче давать в заем не склонны».
Как будто вспомнив что-то, он насупился, искоса поглядывая ни Валентину.
— И такую штуку отмочил… не стоит и повторят!
— Что же именно?
— Ну, да что с хама возьмешь! Я, говорит… ты только не сердись, я его хорошо отбрил за это.
— Да что же? — повторила Валентина, с удивлением глядя на растроганное и смущенное лицо отца.
— Э, глупости! Я, говорит, не четыре, а сорок тысяч ссудил бы и без всякого документа, ежели б хоть махонькая у меня надежда была…
— Ну? — торопила Валентина. — Да, говорите. Надежда? — И она вдруг вспыхнула.
— Да что ж говорить. Намекнул, что руку, сердце и миллион к твоим ногам положить готов. А? Нет, каков хам?
Валентина нахмурилась, лотом засмеялась.
— Да, уж это действительно… Какой дурак.
— Ну, положим, ведь этак он уже после ликеру размяк. При других условиях я не позволил бы и пикнуть ему… Нет, каков?
И он расхохотался, несколько искусственно, как показалось опять нахмурившейся Валентине.
— Что это, повестка? — спросил Нил Нилович, взяв какой-то листок из рук горничной.
— Ну вот вам и деньги.
Но Нил Нилович, широко раскрыв глаза, молчал.
— Да что вы, папа?
— Мерзавцы. Черти. Протестуют вексель.
Он вскочил и зашагал по комнате, что делал всегда в минуты сильного волнения…
— Пронюхали, что я в тисках. Ты знаешь, что это? — обратился он к дочери, остановившись перед нею. — Знаешь? Это значит… Ах черти!.. Это значит, что нас опишут и все продадут за долги. Вексель на две тысячи — a у меня с вчерашним жалованьем триста рублей в кармане.
— Но ведь вы знали, что нужно платить.
— Чорта с два я знал. Вексель по предъявлении.
— А достать негде?
— Негде достать. Фью! Кончено. Все с аукциона — и мы водворяемся в четвертом этаже, вход со двора, три комнаты без ванны. А? Ах распронегодяи.
Он прошел в кабинет.
— Нужно ехать. А впрочем, куда? А, пропадай все!
И он сердито хлопнул дверью.
Валентина, мрачная, медленно встала ушла к себе. На другой день заехал Кобылкин и опять привез конфекты. Нил Нилович холодно встретил его. Валентина, не поблагодарив, взяла коробку от Rabon и поставила се в сторону. Кобылкин, несколько смущенный, сел на диван, не зная, что сказать. Вошла горничная и доложила Нилу Ниловичу о приходе какого-то Хохолкова.