Последовала третья фотография. На ней был запечатлен рослый белокурый мужчина с женой, крашеной блондинкой:

– Эверетт Уорбертон и его жена Линда. У Эверетта несколько болезненная фиксация на белокурых голубоглазых женщинах. Темные волосы он находит неэлегантными. Не буду строить предположений насчет того, нет ли в этом расистской подоплеки. Ген белокурости рецессивен. У его жены темные волосы и карие глаза. Волосы она осветляет и носит цветные контактные линзы, но гены от этого не меняются. И вот, несмотря ни на что, у них родились хорошенькие белокурые голубоглазые близнецы, оба – мальчики. С первой же беременности. Это могло быть везением или случайностью, но Линда Уорбертон – пациентка доктора Шэннон Чандлер-Литтон. – На столе выросла целая пачка фотографий. – Таких историй еще целая уйма. Ладно бы одна супружеская пара. Но чтобы столько счастливых случайностей? Столько долгожданных детей? И все эти женщины ходили к одному и тому же гинекологу?

Бен неторопливо кивнул:

– Хорошо. Тут я согласен. Есть над чем подумать. Но ведь искусственное оплодотворение как таковое не запрещено.

– Если только кто-то не проверяет эмбрионы прежде, чем их пересадить матери.

– И это не обязательно подпадает под запрет, если, как у леди Харгрейв…

– А вот и нет, – перебил его Седрик. – Все случаи искусственного оплодотворения должны регистрироваться в комитете HFEA [25] . Комитет должен выдать разрешение на исследование эмбрионов. А разрешение дается только на исследования, которые включены в соответствующий перечень. Не разрешается проводить исследование эмбрионов на предмет выявления пола и цвета глаз, а затем выбрасывать их – даже здоровые! – из-за того что они не обеспечивают желаемого результата.

– Откуда у вас вся эта информация?

Седрик откинулся на спинку и устремил на Бена долгий взгляд:

– Это результат усердного труда, все, что я нарыл за последние месяцы. После того, как милая мачеха сообщила мне, что скоро у меня появится милый сводный братец.

– Почему не обратиться в официальные организации? – спросил Бен.

Он все еще не решил, ввязываться ли ему в это расследование. Что-то в этом деле ему не нравилось.

Седрик уклонился от ответа на этот вопрос:

– У Шэннон Чандлер-Литтон все чисто. Для этих исследований нужна специальная лаборатория, а в тех лабораториях, с которыми она обыкновенно сотрудничает, тоже все чисто.

Бен взглянул на него с сомнением:

– Насколько точны эти сведения?

В ответ он получил только мрачный взгляд.

Бен догадался:

– Так вы уже информировали официальные органы, и те ничего не обнаружили.

Седрик кивнул.

– Ваше имя упоминалось?

– Нет. Я действовал через такую адвокатскую контору, с которой обычно не веду дел. Чандлер-Литтон и его жена ничего об этом не знают. Ее и не трогали, проверяли только лаборатории.

– А почему к ней не заглядывали?

– При ее кабинете нет потайных дверей, за которыми могли бы скрываться лаборатории по оплодотворению in vitro [26] .

Бен кивнул:

– О’кей. Мне надо подумать.

Седрик сдержанно усмехнулся:

– Только думайте, пожалуйста, побыстрей. На кону мое наследство. Да и вы не можете вечно сидеть дома и оттягивать решение. Ведь ваша подруга хочет поскорей замуж. И заводить детей.

Чертов Седрик! Он был моложе Бена, выглядел совсем хиленьким. У него была такая уйма неврозов и фобий, что, казалось, многовато для одного человека, и он робко прятался от окружающего мира, который существовал за стенами его дома в Мерчистоне [27] . И тем не менее каким-то образом он был в курсе всего на свете, и от него ничего не ускользало.

– Вы уже имеете представление, как мне подобраться к этому Чандлеру-Литтону?

Седрик удовлетворенно кивнул:

– Я знал, что вы согласитесь. Утро вечера мудренее, так что отложим это до завтра, тогда и поговорим.

С этими словами Седрик ушел. После него на полу осталась нетронутая бутылка, из которой он так и не сделал ни одного глотка.

Когда на следующее утро Бена в восемь часов разбудил звонок в дверь и вошла уборщица Седрика, решение было принято, и вот две недели спустя он уже официально работает у Эндрю Чандлер-Литтона в должности шофера, однако не имеет ни малейшего представления, как, занимая это положение, можно что-то выведать для Седрика.