— А я, барыня, все хотла у васъ щецъ кисленькихъ попросить… — сказала мамка и улыбнулась.

— Что ты! Ты въ ум? Не смй этого и думать! — вскричала барыня. — Докторъ теб строжайше запретилъ кислыя щи. Это развиваетъ газы въ желудк. Ты смотри, не нашься у насъ людскихъ щей! Вотъ надо сказать повару и другой прислуг, чтобы они не давали теб.

Вошелъ лакей.

— Подайте Еликанид еще котлетку. Спросите у повара, — отдала приказъ барыня. — Но картофелю не надо. А кашу уберите.

— Хлбца-бы, барыня, кусочекъ черненькаго… — робко выговорила мамка.

— Хлбъ черный ты можешь получать только при молок. Такъ докторъ назначилъ.

— А ужъ какъ мн его, барыня, со щами хочется!

Кормилица вздохнула, убирая за об щеки пюре картофеля.

— Бодливой коров Богъ рогъ не даетъ! — пошутила надъ ней Колоярова и, смотря въ упоръ, прибавила:- Зачмъ ты такъ торопишься сть? Не торопись. Это нехорошо, это вредно. Ты должна по тихоньку, по маленьку… Ну, теперь пріостановись и выпей полъ-стакана пива. Гд у тебя пиво? Ты вчера получила бутылку на два дня.

— Извините, барыня, я вчера ее выпила, — виновато произнесла кормилица и опустила глаза.

Колоярова всплеснула руками.

— Это цлую-то бутылку? Боже мой! Ну, оттого-то Мурочка и плакалъ. Можетъ быть ужъ онъ ночью плакалъ? Не скрывай… Говори откровенно… — строго сказала барыня и сдлала серьезное лицо.

— Да нтъ-же, нтъ, Катерина Васильевна… Что вы! Онъ спалъ спокойно. Три раза грудь кушалъ и все, все у него въ порядк.

— Пиво ты обязана пить только по полустакану посл каждой ды, и ни больше, ни меньше. Ну, вотъ теб вторая котлетка… шь… — сказала Колоярова, когда лакей принесъ вторую котлету.

— Хлбца-бы, барыня… Хоть бленькаго… — пробормотала Еликанида, красиво улыбаясь.

— Нтъ, нтъ! Мучнистыхъ веществъ довольно! Павелъ, принесите ей бутылку пива.

Лакей опять удалился.

— Не бережешь ты Мурочку, не бережешь своимъ невоздержаніемъ. Грхъ теб… - продолжала Колоярова. — Ну, а ужъ теперь я теб бутылку пива не доврю, нтъ. Налью теб полъ-стакана и уберу ее… Теперь я буду слдить за твоимъ питаніемъ.

— Съ ветчины это вчера, барыня, съ ветчины… Я насчетъ пива. Пола я въ обдъ ветчины и такъ пить захотлось, такъ захотлось…

— Не будемъ давать теб ветчины. Замнимъ ее казеиномъ молока…

— Нтъ, нтъ, барыня! Я ее обожаю! — испуганно заговорила кормилица. — А ужъ за пиво извините. Я чай буду пить, кипяченую воду.

Завтракъ кормилицы кончился. Барыня все время сидла передъ кормилицей и смотрла, какъ она ла и пила, и наконецъ сказала:

— Ну, а теперь покорми ребенка, перепеленай его, уложи, а сама пойдешь гулять съ бонной на полчаса. Но прошу не больше получаса ходить. Я замчу часы.

Появилась молодая бонна въ мховой шапочк и вела за руку старшую двочку Колояровой Шурочку, одтую въ смсь благо кашемира, благо мха, блыхъ перьевъ марабу и вязаной блой шерсти, что составляло маленькую копну.

— Мы готовы, — проговорила она. — Пусть мамка одвается.

Мамка заискивающе обратилась къ Колояровой:

— Барыня, голубушка, мн сегодня что-то не хочется гулять, да и пошить на себя малость надо. Дозвольте дома остаться.

— Нтъ, нтъ, ты должно быть съ ума сошла! Ты обязана гулять каждый день. Обязана для здоровья Мурочки. Сейчасъ корми грудью ребенка и одвайся! Живо! — закричала на нее Колоярова.

Мамка повиновалась.

Бонна-фребеличка, молоденькая двушка, брюнетка, очень недурненькая и франтовато одтая, русская съ нмецкой фамиліей Бейнъ, спускалась изъ квартиры Колояровыхъ по лстниц, устланной бархатнымъ ковромъ. Лакей Павелъ въ сромъ фрак съ металлическими пуговицами сносилъ внизъ маленькую Шурочку. Сзади ихъ слдовала мамка-кормилица Еликанида, облаченная въ голубой штофный шугай съ серебряными позументами, надтый поверхъ такого-же цвта и матеріи сарафана. На голов у мамки красовался голубой повойникъ съ серебряными блестками, изъ ушей висли длинныя серебряныя серьги съ жемчугомъ, а въ рук она держала свернутый въ трубочку носовой платокъ.

Швейцаръ Киндей Захаровъ, пожилой человкъ, увидавъ красивую мамку въ блестящемъ фантастическомъ наряд, осклабился во всю ширину лица, сказавъ мамк въ вид привтствія:

— А, мамушка! госпожа жаръ-птица! Все-ли вы въ добромъ?..

— Полноте вамъ зубоскалить-то, — скромно отвчала мамка и опустила глаза. — Барышня, голубушка, Софья Николавна, — обратилась она къ бонн, когда он очутились, на улиц и лакей Павелъ спустилъ съ рукъ Шурочку, поставивъ ее на панель. — Милая барышня, пойдемте погулять куда-нибудь, гд народу побольше, а то мы все бродимъ по такой улиц, что и извозчиковъ-то не видать.