Алая одежда Авраама и синяя Сарры сливались в радостное зрелище. Я смотрел на икону и видел не библейских прародителей, а современных молодых влюбленных. И всюду просвечивало золото, как в яркий солнечный день.

Было ясно, что безвестный художник не столько думал о том, чтобы изобразить сошествие к Аврааму бога, единого в трех ипостасях, сколько просто хотел заразить людей наполнявшей его радостью существования. Не явлением троицы были заняты Авраам и Сарра, не на эту божественную абстракцию были устремлены их взоры, а друг на друга.

И подобно тому, как монголы изображают Будду монголом, а эфиопы Христа эфиопом, так этот древний богомаз придал ветхозаветным иудеям типично русские черты. Лица юных патриархов были не привычно иконописными, удлиненными, торжественно страдальческими, а из тех, что я встречал здесь чуть ли не на каждом шагу, круглощекими, светловолосыми, с робостью и удалью в голубых глазах.

Епископ повернул икону и внимательно всматривался в ее изнанку.

– Иконная доска не ольховая? – спросил брат Павел.

– Доска-то кипарисовая, – отвечал преосвященный. – Я полагал, что тут запись о молении. Нет, не сохранилась. Да оно и так видно, – не позже пятнадцатого века.

– Верно, новгородская? Смотрите, в фоне прозелень.

– Что ты! – возмутился епископ. – Новгородский стиль – мужицкий. Новгородские колориты вопят. А эта…

Он отнес руку с иконой и нежно сказал, любуясь ею издали:

– Дымом писано. Прелесть!

– Так, может, – монашек понизил голос, – может, Рублев?

Епископ молчал. Потом сказал задумчиво:

– Рублев не Рублев, а сопостник его Даниил Черный – весьма допустимо. Или – Иван Сподоба. А впрочем… Отнеси-ка, брат Павел, образ в машину.

Монашек бережно взял икону и вышел из храма. А епископ снова пошел вдоль стен, слегка покачивая бедрами.

Первым оправился от удивления балалаечник:

– Чисто сработано! А, батюшка?

– Негоже иерею слушать подобные речи, – сказал отец Федор и, подобрав слишком длинную рясу, поспешил к выходу.

Косички смешно прыгали на его затылке. В дверях он столкнулся с возвращавшимся монашком.

– Язычок у тебя, Захарыч, – сказал повар, вздохнув.

Лицо его, всегда лоснящееся радостью, погрустнело.

– Вот только, – сказал он нерешительно, – в инвентаре она у нас, должно быть, значится, а, Исай?

– Спишем на епархию, – отозвался Неделин упавшим голосом.

Епископ, дойдя до конца стены, отогнул рукав и посмотрел на часы. Лицо его озабоченно нахмурилось, и он поискал глазами брата Павла.

Тот, сразу поняв, засеменил к трем друзьям.

– Владыка располагает уезжать, – объявил он.

Повар всполошился:

– Так надо же его преосвященству прощальную спеть. Слышь, Захарыч, собирай свою команду.

– Ну, это к чему… – поморщился монашек. – Владыка и так верит в ваши благочестивые чувства.

Наступило молчание. Брат Павел выжидательно смотрел на них. Наконец, видимо потеряв терпение, сказал:

– За архиерейскую службу можно, конечно, перевести и по безналичному. Но предпочтительней наличными.

Члены двадцатки оторопело переглянулись.

Неделин несмело сказал:

– Мы полагали, духовенство нынче на твердых зарплатах.

– Зарплата зарплатой, – сказал брат Павел рассудительно. – А есть еще и правила христианского благоповедения. Это я с вами, конечно, келейно. И не подобает древнему храму вашему уклоняться от обычаев благочестия. Да и паства у вас не бедная.

Повар дернул Неделина за рукав.

– Ладно уж, Исай. Не язычники мы. От людей не отстанем. Надо так надо. Вы нам только, брат Павел, подскажите насчет суммы. А мы уж…

– Ну уж это, как положено, – сказал монашек. – Тысяча.

– То есть старыми деньгами? – осведомился Неделин.

– Кто же нынче старыми считает? – сказал монашек, уже несколько скучая.

Снова наступило молчание.

Только балалаечник, как всегда, когда он собирался выпалить что-то язвительное, собрал к носу свои многочисленные морщины, выбитые временем и водкой. Все насторожились. Но и он промолчал.

Я из деликатности не стал дальше слушать и вышел из собора, решив осмотреть фрески попозже.

Я пошел к «батюшкиному» колодцу. Мне хотелось еще раз увидеть живых «Авраама» и «Сарру». Но все кругом было пусто.