— А я так хотел бы все забыть.

Она повернулась к нему, и в ее глазах отразилась бесконечная тоска.

— Ты знаешь, почему я отправила Хадассу на арену? Потому что, глядя на нее, я видела всю свою грязь.

Марка будто окатила горячая волна, и он испытал такое чувство гнева, которое толкает человека на безрассудные и жестокие поступки. Он стиснул зубы.

— Я хочу забыть о том, что ты с ней сделала.

— Я тоже. — Темные круги под глазами подчеркивали всю тяжесть ее болезни. — Только это, наверное, невозможно.

— Я либо забуду, либо сойду с ума.

— О Марк, прости меня! Я не знала, что делала.

Его глаза заблестели страшным блеском.

— Ты знала, — сказал он холодно, устав от ее лжи.

Юлия закрыла глаза, ее губы дрожали. Впервые в жизни она была честна перед собой.

— Хорошо, — сказала она дрогнувшим голосом. — Я знала. Я знала, но я была в таком отчаянии, что мне было уже все равно, что я с ней сделаю. Я думала, что если Хадасса умрет, то все будет так, как было раньше. — Она посмотрела на него глазами, полными отчаяния. — Ты можешь это понять?

Марк посмотрел на нее холодным взглядом.

— Ну, и как, все стало, как раньше?

— Ты прекрасно знаешь, что нет. — Юлия отвернулась, не в силах выносить его каменного взгляда. — Я тоже любила ее, Марк, но поняла это только тогда, когда было уже поздно…

— Любила ее? — Марк взглянул на нее горящими глазами. — Ты любила Калабу.

— Калаба меня обманула.

— Ты сама завязала с ней отношения, с широко открытыми глазами. А ведь я тебя предупреждал, но ты меня не слушала. И теперь не говори мне, что ты ничего не знала. — Марк отвернулся и отошел к балкону, не в силах больше стоять рядом с ней.

Юлия смотрела на его спину, и ей хотелось заплакать.

— Я и не надеюсь на то, что ты поймешь меня. Да и как ты можешь? После того как Хадассы не стало, я почувствовала ужасную пустоту. Не потому, что ты меня проклял и оставил в тот день, а потому что… Потому что Хадасса была единственным человеком, по-настоящему любившим меня.

Марк снова повернулся к ней.

— Меня тошнит от твоей жалости к самой себе, Юлия. А как же отец и мать? Разве они тебя не любили? А как же я?

— Я говорю о другой любви, — тихо сказала она.

Марк нахмурился.

— Ты помнишь, какой она была. Хадасса любила меня такой, какая я есть, а не такой, какой она хотела бы меня видеть. Она не ставила мне никаких условий, не возлагала на меня никаких надежд. Она видела все мои самые худшие качества, и все равно… — Юлия покачала головой и отвернулась.

В комнате повисла тишина.

— И все стало только хуже, — слабо сказала Юлия. — Жизнь полетела в пропасть. — Она посмотрела на него, в ее глазах была мольба о прощении.

— Я не хочу этого слышать, Юлия. — Марк отвернулся. — Я не могу этого слышать.

— Я не знала, чего мне не хватает, пока в моей жизни не появилась Азарь. О Марк, она так похожа на Хадассу. Она…

Марк резко повернулся к ней, и она увидела в его глазах такую боль и такой гнев, которые ему трудно было сдержать. Юлия знала, что виной этому является только она.

— Прости. Прости, Марк, — сокрушенно прошептала она. — Что мне еще сказать?

— Ничего.

Немного помолчав, Юлия только произнесла:

— Если бы я только могла, я бы непременно вернула ее.

Снова наступило долгое молчание.

— Я не смогу жить с тобой под одной крышей, если мы не достигнем хоть какого-то понимания. О Хадассе мы больше говорить не будем. Понятно тебе?

У Юлии было такое чувство, будто Марк только что вынес ей смертный приговор.

— Понятно, — сказала она, и у нее было такое ощущение, будто вместо сердца у нее тяжелый камень.

Снова долгое молчание.

— Ты виделась с матерью в последнее время? — спросил Марк, приподняв брови.

— Вчера утром Азарь проводила меня к ней, — сказала Юлия глухим голосом. — Было приятно посидеть с ней на балконе, закрыть глаза и представить, что все снова идет так, как когда-то…

— Она довольна.

— Кажется, да. Странно, правда? — Губы Юлии дрогнули, будто она боролась с какими-то неприятными чувствами. Несмотря на такой нейтральный разговор, она знала: Марк ее ненавидит и будет ненавидеть ее, что бы он ей ни говорил. Да и может ли быть иначе? Ей же придется с этим смириться. Она теперь только хотела, чтобы он приходил к ней как можно реже. Не видеть его было для нее мучением. Но смотреть на него и чувствовать, какая между ними выросла стена, было просто невыносимо.