— Аля пардон, — он умел блеснуть, особенно в компании, знал, что иностранцы именно так извиняются. Если он был в хорошем настроении, то добавлял: — Я бич. Понятно? — Некоторое время молчал, любуясь произведенным впечатлением, и если еще не напугал, продолжал: — Я тя за десятку съем.

Кто не знал Прутова, впадал в глубокий ужас, до того лицо собеседника было мужественно и напоминало страшные картинки про Бармалея. Но кто знал Васю, тихо или громко, все зависело от силы голоса и твердости характера, говорил: «Иди, Вася, домой!» Все знали, что насчет десятки он загибал.

Был такой случай — Васю обсчитали, намеренно или нечаянно, никто этого не знает. Он долго ругался, орал, что любого съест за десятку, стучал по столу кулаком у председателя рыбкооператива и, наконец, удовлетворенный, сунул хрустящую бумажку во внутренний карман. Но кто-то из тихих служащих вдруг высказал «смелую» мысль, что Вася не только пьяница и хулиган, но еще и мелочник, чем его и оскорбил.

— Что-о-о, — раненым зверем завопил Вася, но его уже выводили на крыльцо. Вася размазывал по черному лицу — только что разгружали уголь — слезы обиды. Потом выдернул из кармана пачку десяток и швырнул их в огромную лужу. После этого Прутов, напившись, ходил по улицам поселка и, останавливая знакомых и незнакомых людей, сообщал:

— Я человек, вот я кто, хоть и бич, а они…

У Васи вообще была масса пороков. Он ходил на танцы и к участковому, забывая умыться, и по его одежде и физиономии можно было определить, с чем стоят на рейде суда. Иногда он походил на трубочиста — значит, привезли уголь, в другой раз он в конце лета был осыпан снегом — это был знак того, что зимой будет вдоволь муки. Но иногда Василий исчезал, и все знали — пришло что-то крепкое, и пока не кончится разгрузка, Прутова в общественном месте не встретишь. Куда у него девались деньги, тоже все знали. У Васи было множество «друзей» в первую послеполучечную неделю. Вторая отличалась от первой, как проза от поэзии. Работая грузчиком, Вася в эти дни ел максимум на двадцать пять копеек.

Другой недостаток происходил, как говаривал Вася, «от характеру».

— Люблю, чтоб все по правде было.

Иногда он умел добиваться правды, как в случае с десяткой, чаще не только для себя. Самое интересное, в бригаде никто лучше Прутова не мог разобраться в тарифах, ставках, простоях, тонна-метрах. У него был нюх на всякого рода ловкачей и проходимцев. Одни, напыжившись, цедили сквозь зубы: «Чего слушать какого-то пьяницу». Другой, тихой сапой, за грубые выражения при свидетелях сдавал Васю в милицию, откуда его неизменно выпускали, да еще мотали на ус — раз Вася шумит — надо присмотреться.

Правда, честный Вася иногда очень здорово ловчил. Разгружая горяченькое, он всегда сразу просил у сопровождающего, узнанного им по шмыгающим глазкам, делового человека, ящик водки и ящик «чего полегче». «Дока» всегда давал без разговоров три ящика на выбор, но дав, знал, что может уйти совсем и не исчезнет ни одной бутылки. Но новички, послабже в косточке и хватке, или слишком жадные на резервный «бой», положенный по нормам, потом сильно жалели о своем неразумном поведении.

Вася с компанией умудрялся так грузить в трюмы баржонок ящики, что обливающийся потом, проторчавший весь день на ветру, скряга обязательно не досчитывался по крайней мере пяти ящиков. Все пересчеты показывали, что именно сопровождающийся «ошибся», считая в руках грузчиков ящики. Если настырный экспедитор требовал перегрузки, Вася предлагал ему сделать это самому. Чуть не плача тот выдавал два заветных ящика и все сходилось. Прутов блаженствовал. С группой приближенных он удалялся в кубрик баржи праздновать победу.

И вот теперь Вася, почти трезвый, сидел у окна и что-то нехорошее корябало его цельную душу.

Солнце, отпрыгавшись, плавно покатилось вверх по необозримой спирали.

Забрехали собаки, заменяющие петухов. Где-то на берегу скрипнула уключина — кто-то ездил проверять сети. Загудела полусонная муха меж двойными рамами. Заглушив все звуки, резко ударил в уши гудок. Появился новый караван со всем необходимым, а также ненужным человеку добром, доставленным в рыбацкий поселок.

Вася решил на работу не ходить. Отгулы не считаны, а на дворе воскресенье. Достал из-под стола недопитую поллитровку, глотнул из горлышка, крякнул и опять задумался о том, что же за мотив лезет ему в голову. Вспомнил — точно! Всю ночь ему пелся «Синий платочек»…

Вагоны, вагоны, вагоны, сколько видел и помнил их Вася в своей жизни… Но тогда на станции это были первые вагоны, да и не его они ждали, а отца. Мать надрывно плакала, утираясь пестрым платком, и снова припадала к плечу отца. Вася стоял рядом, ничего не соображая, и прислушивался к песне про маленький синий платочек. Ему, двенадцатилетнему мальчишке, было жалко мать, стыдно за нее и за остальных теток, плачущих рядом. Отец, силясь быть веселым, ласково покивал ему головой и заспешил к вагону Васе было видно, какой он несообразный в длинной гимнастерке, в большой пилотке и обмотках, навернутых на тощие ноги. Он почему-то вспомнил кино, которое привозили из города. Там все солдаты были подтянутые, веселые и молодые, а здесь…

Васю вообще удивляла мысль, как это отец будет воевать со своим бабьим голосом, со своей вечной болью в боку, в этих несуразных, кем-то уже стоптанных ботинках, казалось, тащивших его к вагону.

Потом был голод, смерть матери и опять вагоны, вагоны, вагоны…

Вася шлялся по всей стране, подбирал чинарики, пользовался добротой поваров маршевых батальонов, воровал, но только съестное. Наконец попал в детский дом…

Вася тряхнул головой, потрогал руками глаза, проверил, что там пощипывает, и снова стал глядеть в море. Оранжевая синь проснувшегося утра снова рождала в памяти забытое. На завод взяли учеником слесаря. Получил второй разряд, выпил по-крупному, попал в отделение. Друг Петька Тухлов говорил, что лафа на Севере, там спирт продают чистый, а деньги в карман «не влазиют». Вася поверил — правда, спирту много, если не считать «сухой закон», длящийся по четыре месяца. Деньги в карман как «влазили», так и «вылазили».