Шрифт:
– Ты сейчас это сочинил, правда?
– Правда.
– Классно!
– Ну, как умею уж…
– Нет, правда, замечательно. И так в тему. Даже про билет.
– Я не волшебник, я только учусь.
Мы посмеялись. Потом Женя пошла умываться. А я пошел курить. Мы приближались к конечной точке нашего маршрута. Последний бросок до дома…
…- Действительно, жаль, что так мало длилась эта ночь в поезде, – грустно улыбнулась Женя, когда вернулась, – только познакомились и уже надо расставаться.
– Что поделаешь. Это спектакль – жизнь, и такие у нас в нем роли. Но, раз случилось так неожиданно познакомиться, можно это знакомство и продолжить. Ты как считаешь?
– Я только за!
– Тогда нам необходимо обменяться номерами телефонов и при первой же возможности встретиться!
– Так и поступим.
Мы обменялись контактами и договорились обязательно встретиться. Если я буду в Москве – звоню ей, если она в Питере – звонит мне.
– Ну, вот и замечательно.
– Да!
А наш поезд, между тем, въезжал в Петербург. Потянулись угрюмые пакгаузы Ижорских заводов, мрачные заборы Металлостроя, поезд убавил ход. Пассажиры на соседних местах собирали вещи. Кто-то ругался на непослушного ребенка в конце вагона.
– Тебя будут встречать? – спросил я Женю.
– Вряд ли. Не люблю, когда меня встречают, сама до места доберусь.
– А меня, наверное, будут.
– Друзья?
– Да.
– Понятно, – в ее голосе скользнула едва заметная грусть.
По вагону прошла проводница:
– Через десять минут прибываем!
Мы стали собираться. Я достал свою сумку и одел китель, фуражку оставил в руках. Люди потихоньку тянулись к тамбуру.
– Ну что, пойдем?
– Пойдем.
Мы стали двигаться по проходу к выходу из вагона.
– Не торопитесь, – кричала проводница, – все успеют выйти.
Поезд въезжал на Московский вокзал, маневрируя по путям. Мимо поплыл перрон, на котором толпились встречающие.
– Вот и приехали, – сказал я вслух.
– Да. А ты совсем не поспал.
– Я-то что… Вот тебе не дал…
– Я еще успею, – улыбнулась Женя.
Наконец поезд остановился. Проводница открыла дверь из вагона. Пассажиры потянулись из вагона. Мы следом протолкались к выходу. Я вышел первым и подал Жене руку. Она легонько прыгнула на платформу.
– Давай теперь прощаться, – улыбнулась она.
– Давай.
– Ну пока!
– Пока. Я тебе позвоню.
– Хорошо. Обязательно позвони.
И она пошла прочь. Я остался стоять.
Сквозь толпу увидел приближающихся друзей: они меня узнали и двигались ко мне, широко улыбаясь и приветственно махая руками. Я же провожал взглядом свою новую знакомую, она лавировала в толпе, постепенно удаляясь. Внезапно остановилась, обернулась и, найдя меня глазами, улыбнулась. Потом пошла прочь, уже не оборачиваясь. Улыбнулся и я.
Помню, мне так хотелось остатьсяГде-то рядом с тобой… навсегда…А мимо мелькали станции,Мимо неслись города.Мы знали: пусты обещанья,Меня ждали дела, тебя – старый друг,И впереди как синоним прощаньяИз болот выползал Петербург.Рассекая реальность перрономНа до и после этих коротких часов,Когда в душной утробе вагонаМы лишали друг друга снов.Не забыть улыбки мне девичьейИ твоих глаз двух живых огней,Но как в песне у МакаревичаКаждый пошел своею дорогой, а поезд – своей.Я почти закончил родившееся где-то внутри стихотворение. Строки, запечатлевшие еще один виток сюжета в этом спектакле под названием «Жизнь». В спектакле, где нам уготованы подчас совершенно неожиданные роли. Пусть все так и будет. Эта песнь спета, но сколько их еще впереди?
Я пошел навстречу друзьям.
Танец Одинокого певца
Так бывает. И даже часто. Тебе просто становится противно – и все. Быть статистом легко, но неинтересно. Дорога героя – другая. Это прыжок в пропасть без парашюта. Ты знаешь, что разобьешься, знаешь, что назад дороги уже не будет. Ты будешь терзаться, плакать ночами, кусать локти, но дороги назад не будет, ее уже нет. И тогда тебе становится противно.
Это гадкое чувство – когда что-то ноет внутри. Словно какая-то деталь сложного механизма под названием Ты, какая-то совершенно мелкая шестеренка разболталась и начинает дребезжать, задевая сотни других. В такие минуты, часы, дни и месяцы трудно писать. По крайней мере, стихи. Стихи выходят сырые и серые, словно похмельная блевотина. Их совершенно невозможно читать.
Эти стихи необходимо сжечь. Как, впрочем, и все другие. Стихи… Не много ли надежд мы вкладываем в покойника? Этому парню каюк. И он в отличие от нас это хорошо понимает.