Мы, знатная византийская молодежь, были особым сословием. Мы привыкли к победам. Привыкли с ходу брать все, что только пожелаем, и ни в чем себе не отказывали. Я же был первым из первых. По знатности рода. По красоте. По мужеству, силе и ловкости. Был первым наездником. Первым гулякой. Лучше всех владел мечом. Неизменно одерживал верх во всех любовных приключениях и авантюрах. Отважный и дерзкий любовник. Таким был я в глазах всех окружающих. Мужчины признавали мое превосходство. Женщины — вопреки моей репутации безжалостного обольстителя, каждый раз покидающего свою жертву без малейших угрызений совести, — слетались ко мне в объятия, как бабочки на пламя свечи.

Я наслаждался тем, что мы привыкли называть любовью. Нетерпеливое ожидание тайного свидания. Жаркие лобзания. Сладкая дрожь и горячая волна, обдающая руки и чресла. Судорожные страстные движения, до полного слияния двух тел. Вот что называл я божественным восторгом! И как жестоко поплатился за это! Бог показал мне, что такое настоящий восторг. Я понял это, когда увидел ее.

Впервые я встретил ее в церкви. Она стояла возле колонны, в стороне ото всех, словно сама по себе. Скрестив руки. Бледная и неподвижная. Лишь уста ее беззвучно шептали слова сердечной молитвы. На мгновение она показалась мне бесплотным видением. Как будто Господь свел с небес одну из святых девиц христианских, схожих с Херувимами. Дабы благословить всех нас ее зримым присутствием. Потом я убедился, что она такой же человек, как и мы. Обычная девушка, из плоти и крови. Обычная? Такая же, как и прочие? О, нет! Она была не как все. Она во всем отличалась от других. Однако много воды утекло сквозь лазурные врата Босфора, прежде чем я окончательно уразумел это.

В Царьграде куртизанки и знатные дамы, казалось, задались целью походить друг на друга. И те, и другие щеголяли в заморских шелках. Накрашенные и нарумяненные. Благоухающие пряными, дразнящими ароматами сладострастного Востока. Они ослепляли блеском драгоценностей и украшений. Смотрели так, будто обещали всё. Двигались, словно предлагали себя каждому встречному.

От нее же исходил нежный запах базилика. Бледная и хрупкая, она смотрела на мир глазами ребенка, пальцы ее были так тонки, почти прозрачны. Она всегда носила простую темную одежду, которая, однако, лишь сильнее подчеркивала ее благородство и обаяние. Держалась она с достоинством, но и без тени гордости. Часто была задумчива и отрешенна, словно всматривалась в незримый, только ей ведомый мир. Своей красоты она словно не замечала, как будто ей было полностью безразлично, какой предстает она в чужих очах. И от этого она казалась еще прекраснее!

И после, когда я уже немало знал о ней, она все равно продолжала казаться мне необыкновенным созданием. Ибо столь чудесна была ее исключительность между нами.

Я сразу же потерял от нее голову! С первой же нашей встречи, которая, если и была таковой, то только для меня. Ведь она, будучи погружена в молитву, меня даже не заметила.

Прежде я никогда не терялся, если нужно было завоевать девушку. Все равно какую! Дерзкие девчонки только забавляли меня. О, я умел укрощать строптивых! Властный взгляд, горящий желанием. Как бы случайное пожатие нежной ручки. Неожиданный долгий поцелуй в губы. И вот уже девчушка сама падает мне на грудь, как сорванный цветок.

Но с ней я не смел даже заговорить!

Случалось мне ухаживать и за замужними женщинами. Тоскующие по своим мужьям, растрачивавшим силу и молодость в ратных походах и случайных объятиях, которые были еще одной стороной всякой войны, они с благодарностью принимали мои услуги искусного и неутомимого любовника, умеющего держать язык за зубами.

Бывало, что я приводил под окна к своей избраннице певцов и музыкантов, чтобы выманить ее в тенистый сад сладкими трелями и нежными вздохами. Но какие песни способны прельстить живущую при храме? Которая целыми днями и даже ночами, как утверждала молва, молилась и орошала слезами радости и умиления святые иконы, а не грудь своего возлюбленного. Которую утро заставало не в постели, а на исполнении молитвенного правила.

Сколько дней провел я, слоняясь по Ираклийскому предместью, где, как мне удалось выяснить, она поселилась! Сколько ночей потом стоял я, подобно бездомному псу, под окном ее скромной комнатки, напоминавшей келью! Но так и не решился хотя бы одним робким движением обнаружить свое присутствие.

Я потерял покой и сон. Жизнь стала мне не мила.

Сколь глупым и ничтожным казалось мне теперь все прежнее бахвальство и кичливость. Сколь жалко звучали отныне прежние надменные речи. Какими безобразными и уродливыми выглядели сейчас в моих глазах женщины, которых я еще совсем недавно считал настоящими красавицами.

Все, что прежде возбуждало меня, стало скучным и пресным. Все, что прежде радовало, теперь вызывало лишь равнодушие. То, что раньше составляло суть и смысл моей жизни, казалось ныне пустым и бессмысленным.

Как проклятый, скитался я по городу. Искал ее. Подкупал уличных мальчишек, заставляя их шпионить за ней и доносить, где она сейчас и что делает. И, получив очередное известие, немедленно отправлялся в названное место, чтобы хоть издали увидеть ее.

Однажды я осмелел настолько, что решился подойти к ней после богослужения.

Долгим было мое ожидание. Вот уже разошлись все люди. Вот уже и священники покинули опустевший храм. В церкви оставались только мы двое. Но она по-прежнему продолжала молиться. Со стороны могло показаться, что молюсь и я. Но нет! Да, я стоял, сложив руки на груди и глядя на распятие перед собой, однако думал все время только о ней. Как подойти к ней? Как сказать? Чтобы не испугать и не оскорбить ее. Как привлечь ее к себе? Как подарить ей прекрасную розу, которую я в то утро самолично выбрал для нее, словно обручальное кольцо, и которая, наверно, уже совсем увяла под плащом от жара моего тела.