Но фаэтонщики, словно сговорившись, твердили в один голос:

— Ничего не видели. Не знаем.

"Нечего нам соваться в такие дела! — рассуждали осторожные возницы. — Зачем нам это? Солдат принадлежит правительству, пусть оно само и разыскивает его. Что нас-то впутывать в это дело?"

Стараясь напасть на след похищенного, городовые прибегали то к одной, то к другой мере, но все было напрасно.

Пристава Кукиева терзали страхи и опасения. Он боялся за свою судьбу, не сомневаясь, что похищение политического преступника вызовет гнев начальства.

"Не миновать бури, — размышлял он. — Все, к чему имеет отношение подполковник Добровольский, грозит мне бедой. На сей раз никакие оправдания не помогут".

Однако прошло два дня, а Добровольский не давал о себе знать. Кукиев недоумевал: почему подполковник до сих пор не потребовал его к себе? Обстоятельство это повергало Кукиева в трепет. "Наверное, Добровольский тайком принимает меры, вырабатывает свои планы. Упаси меня господь от его гнева!"

Он провел почти без сна две ночи, предаваясь грустным мыслям о своей карьере, над которой нависла явная угроза.

Что касается Тамары Даниловны, то она, вместо того чтобы утешать мужа, ежеминутно ворчала ка него:

— Опять на тебя напала меланхолия!.. Кошмар! Хандра твоя — верный признак близкой беды. Когда я вижу тебя в таком настроении, у меня опускаются руки. Что-то будет, что-то будет!

У Кукиева не было ни сил, ни желания отвечать жене. Он только махал рукой и терпеливо повторял ей:

— Успокойся, Тамара, пожалей свои нервы. Увидишь, все обойдется.

Это еще больше раздражало Тамару Даниловну.

— Он меня утешает! Можно подумать, я глупый ребенок! Сколько раз проверено: как только у тебя начинается меланхолия — в наш дом приходит беда. О, господи, как я страдаю!

Кукиев умолкал, чувствуя, что спор и пререкания с женой могут привести к очередному истерическому припадку, а это значит: к беде прибавится еще одна беда. Поэтому лучше помалкивать. Молчать, покориться и ждать веления судьбы.

Пристав предчувствовал, что ему не удастся спастись от когтей этого "бессердечного палача", — так он мысленно стал называть Добровольского в последние дни.

И Кукиев не ошибся: на третий день утром предчувствия начали сбываться. В кабинет пристава вбежал городовой, дежуривший в полицейском участке, и почтительным шепотом доложил:

— Приехали господин Добровольский.

В сердце Кукиева будто воткнули раскаленный ноле. Он вскочил с кресла и сделал было шаг к двери, чтобы встретить подполковника на пороге, но тот уже стремительно вошел в комнату, не здороваясь, подошел к столу и трясущимися от гнева пальцами принялся срывать перчатки. Левая бровь у Добровольского была вскинута вверх, что придавало его и без того злому, холодному лицу поистине дьявольское выражение.

Душа у пристава ушла в пятки. Он даже не знал, как вести себя, что говорить. Гневный взгляд подполковника буквально сверлил его. Однако гость молчал. Под этим взглядом пристав еще больше растерялся.

Наконец он неестественно улыбнулся.

— Прошу вас, господин подполковник, садитесь, пожалуйста.

— Я пришел сюда не сидеть, господин пристав, — небрежно бросил Добровольский, повернувшись к нему спиной.

Эти слова, сказанные с оскорбительной многозначительностью, не могли не задеть самолюбия пристава, однако у него не хватило смелости достойно ответить на них. Этот офицер, посланный на юг особым распоряжением императора Николая, важно носящий на своих плечах золотые погоны, мог в любой момент погубить его карьеру. При одной этой мысли пристав холодел.

Добровольский круто обернулся к Кукиеву.

— О причине моего к вам визита, господин пристав, вы, вероятно, догадываетесь…

Тот растерянно пожал плечами, его большая голова словно погрузилась в жирные плечи, и он стал похож на горбуна.

— Я полагаю, господин подполковник, что вас встревожило похищение арестованного солдата Дружина? Да, вчера вечером я случайно услышал об этом. Откровенно скажу, вначале я не поверил своим людям, подумал, что, случись это в самом деле, господин подполковник немедленно сообщил бы мне о происшествии. Но если это действительно так, мне очень жаль…

— Жалость оставьте при себе, — перебил пристава Добровольский. — Это чувство ведомо лишь слабым существам. Вам следовало немедленно принять меры. Ему жаль, видите ли!.. — Добровольский презрительно, мрачно рассмеялся.

— Разумеется, разумеется, господин подполковник, — поспешно заговорил пристав, — меры были приняты. — Пожалуйста, не думайте, будто арестованный преступник может бежать, а мы станем сидеть сложа руки, и ждать, когда он сам выдаст себя властям. Подобная халатность свидетельствовала бы о нашей политической слепоте, господин подполковник!