К нам, постучавшись, вошёл проводник и оставил на столике чай и конфеты: традиция. Так же традиция чай этот выпить; минуты до города мы посему были заняты чаем.

Вагон невесомо замедлился, скрипнул и замер: приехали. Тотчас в окне забурлила толпа: прибывшие, обгоняя друг друга, едва не бегом устремились на выход. А мы не спеша допиваем свой чай: ломиться как олухи нам несолидно. Но времени, впрочем, не тянем. По выходе, едва Ирэн появилась в проёме, проводник протянул даме сданный багаж.

Анатольич откланялся. Мы же с Ириной отправились к ней - то есть в клинику. Будто продолжив "пленэр", мы "гуляли", неспешно идя по цветущему городу. Город тонул меж деревьями в зелени клумб, и сияние Солнца искрило деревья над нами. Ковры из цветов, разделяя дорожки, купались в зелёном сиянии; сами дорожки при каждом движении в кронах играли тенями. Я шёл от Ирэн, мне казалось, отчаянно близко, однако бордюр не давал отойти, и порою я был в полушаге от девочки-доктора.

Вот и больница. Изящное белое здание будто игрушка, над входом - летящий резной козырёк. От двустворчатой двери сбегают ступеньки и пандус: так надо.

Войдя, я вдохнул неизменный больничный "коктейль", перемешанный с запахом дерева, с нотками масляной краски... Больница была ослепительно чистой. Казалось, пылинки боятся зеркал-половиц, и кружат нерешительно в лучиках Солнца.

На заднем крыльце, выходящем в больничный... скорей кусок леса, нежели сад, за низким плетёным столиком, с чашкой какао сидит медсестричка. Пусть редко, но всё же такое бывает: сестра милосердия Маша - действительно Маша-из-сказки. Глазастая, хрупкая, русая, с длинной косой...

– - Доброе утро! С утра никого не было, записку видела, к больному ещё не ходила, - скороговоркой звенит её голос, - Кстати, хочешь какао?

– - Спасибо, - ответила доктор, - Но знаю, кто хочет.

Ирэн подвела меня к столику. Маша держала кофейник, готовясь налить мне какао. Я понял: отказ невозможен. Мне было чертовски неловко: Ирэн нас покинула, мне оставалось лишь сесть и убрать взгляд подальше от синих глаз Маши. Я дико стеснялся, я сидел "по стойке смирно", как дипломат на приёме посла, будто Пьеро пред очами Мальвины... я был готов вытерпеть сотню уколов, лишь бы не чувствовать лбом этот взгляд! Какао, по-моему, выпил я "залпом".

Вдруг "пытка" закончилась: Маша хихикнула.

– - Ты бы себя видел! Да не заревнует она!

И, откинувшись в кресле-качалке, сестра милосердия захохотала. Я живо представил, как глупо выгляжу, и... рассмеялся.

Дальнейшее время прошло в анекдотах и сплетнях. И новая чашка была мною выпита чинно, и даже с миндальным печеньем.

– - Больной пришёл без четверти десять. Ты поставила диагноз, я минуту назад подтвердила. Лечение амбулаторное.

Тон доктора мягок, но фразы звенят. Наверное, потому, что Ирина Васильевна любит латынь. И конечно же здесь, на работе, она предпочтёт говорить на латыни и близко к латыни по духу, по точности фраз.

Я повернулся к Ирине. На ней было новое платье - чуть более строгое, "официальное", но в том же "викторианском" духе.

– - Ну что, кавалер, пойдём к нашему Дежнёву?

Так вот почему он устал! Он между сменами ходит в поход: непременно пешком и в любую погоду. А позавчера и в ту ночь было холодно, дождь и ветрюльник. Костёр заливает, палатку срывает... представляю, как Юрьич вымотался! А полвосьмого он прибыл в депо и мы "отработали" утренний поезд, и Юрьич... и Юрьич сказал, мол, оставил палатку, и днём обязательно сходит за ней. Значит, днём он не спал, а ходил в лес за оставленным там снаряжением. Плюс - "полуночник" в двенадцать и восемь вагонов...

– - Э-эй, стража... Маш, тебе статуя не нужна?

Девчонки хихикнули.

Через минуту я шёл к заболевшему другу. Прекрасная доктор всё больше теснила меня на дорожке, покуда меж нами не стало действительно тесно. В какой-то момент Ирэн взяла меня под руку - гордо, изящно, и... невесомо, как в фильмах об очень старинных веках. Я... наверное, я покраснел. Я был безгранично смущён и безудержно счастлив.

И сам не заметил, как прибыли к дому больного... вернее, уставшего Юрьича. Три этажа, но на первом квартир нет, и его занимают большой магазин культтоваров (насколько большим может быть он в уютно-игрушечном городе) и мастерская сапожника. Несколько странное их сочетание мило, как будто они были здесь сотню лет.

Во дворе два подъезда - две вечно открытые двери, при козырьках и кирпичных приступочках. Входим на третий этаж, где, я знаю, ключи в уголке за пожарным гидрантом. Тихонько открыв, пропускаю Ирину вперёд, и, повесив ключи, прохожу вслед за нею. Огромной длины коридор, освещённый неяркою лампочкой, где-то вдали упирается в кухню. Из кухни доносится голос больного и шелест открытого крана.

Ирэн вдруг становится взрослой. Походка её обретает уверенность, если не властность. Входя вслед за нею на кухню, я вижу больного: он трёт металлической щёткой походную утварь.