Ночью Андрей вышел на кухню, взял бутылку воды из холодильника. Подошел к окну. Уличный фонарь освещал стену дома напротив и серую мраморную доску на ней. «Карекин Нждех», – почему-то вспомнил он. Внезапно его осенило: «Да это же – Гарегин Нжде. Какой-то знакомый деда, который умер в тюрьме». Деда уже восемь лет не было в живых, а вот странное имя Нжде в памяти сохранилось.

* * *

Заканчивались сто восемьдесят дней, разрешенных для пребывания по болгарской визе. Вообще-то были разрешены девяносто дней в каждом полугодии с перерывом на три месяца, но болгары закрывали на такие мелочи глаза и следили только за общим сроком. Надо было возвращаться в Москву и снова обращаться в посольство. Тем более, что вторую визу владельцам недвижимости давали уже на три года.

Лена уже вторую неделю жила в «Зеленой миле». Долго отказывалась переезжать, но не потому, что стеснялась, просто не хотела подводить подругу, вместе с которой снимала комнату в пансионате. Неожиданно подруге предложили работу в Бургасе и проблема решилась сама собой. Идея пожить вместе принадлежала Андрею, но в глубине души он боялся, что это станет для него тяжелым испытанием. Опыта совместного проживания с женщиной, и даже совместного отдыха у него пока не было. Он довольно долго жил с родителями, а когда удалось купить собственную квартиру, наступил тот период в жизни, который он твердо решил посвятить карьере. Плачущие по ночам младенцы и сохнущие в ванной комнате колготки воспринимались им как смертельная угроза. «Мое сценическое амплуа – герой-любовник», – отшучивался он при попытках друзей или родственников познакомить его с девушкой «из хорошей семьи».

Пока ничего страшного не происходило. Одежды и обуви у Лены было на удивление мало, скорее Андрея можно было назвать тряпичником, поэтому прогнозы более опытных друзей про лежащие на всех стульях платья в три слоя оказались несостоятельными. В ванной появились девять (он специально посчитал) флакончиков с таинственными жидкостями для разных частей тела. В холодильнике рядом с пивом теперь лежали фрукты. Еще две розетки были заняты зарядками для телефона и ноутбука. Вот, пожалуй, и все… Зато оказалось просто здорово вместе завтракать на балконе, глядя на освещенные утренним солнцем горы. Приятно и уютно было вдвоем смотреть телевизор или читать перед сном. За почти полгода жизни в «Зеленой миле» Андрею поднадоело быть Чайльд-Гарольдом, и дело здесь было не только в физиологии – просто психологически не получился из него отшельник.

Перед отъездом было решено оформить Лене доверенность на Nissan – тогда она смогла бы отвезти Андрея в аэропорт и встретить по возвращению из Москвы. И в этот раз нотариус Снежана настояла на вызове переводчика («с хорошего русского на плохой» съязвил Андрей). Пока ждали, она пыталась развлекать гостя записями Высоцкого и даже декламировала по памяти Есенина. Потом разговор пошел о ее детстве в Разлоге.

– Весь этот район в начале пятидесятых был заселен беженцами из Греции, – рассказывала она.

– Греками? – спросил Андрей.

– Да нет же – болгарами. В основном, из города Драма. Когда немцы ушли, греки стали резать болгар. Не только солдат, оккупировавших греческую Македонию, но и простых людей, всегда живших там.

– Резать-то за что? Они же никого не убили. Такие же православные, – удивился Андрей.

Снежана поморщилась:

– Да было, за что… В 1941-м греческие коммунисты подняли восстание против оккупантов. Тогда болгарские войска расстреляли около двух тысяч жителей города.

– Нам в школе про это не рассказывали. Как у вас все запутано…

– На Балканах места мало, – усмехнулась Снежана, – а народов и религий – много.

* * *

Москва встретила Андрея дымом торфяников. «Россия во мгле», – отметил он по дороге из аэропорта. Хотелось повидаться с друзьями, но почти все сбежали из города – смог проникал всюду. Не спасали ни кондиционеры, ни респираторы. Кто-то уехал в отпуск, а некоторые умудрились выбить себе командировку в питерские филиалы и пережидали лихое время там. Кризис и не думал заканчиваться. Неделю Андрей просидел на телефоне, пытаясь через знакомых найти какую-нибудь халтуру – бинес-план сваять, штатку подправить… В идеале, конечно, хотелось найти дистанционную работу через интернет, но об этом сейчас можно было только мечтать. При помощи матери ему удалось сдать свою квартиру. Сам он с двумя чемоданами перебрался к родителям. Оформление долгосрочной визы оказалось делом не быстрым – надо было ждать.

Из-за смога, висящего над столицей, выходить из дома не хотелось. Утро начиналось с разговора по скайпу с Леной. У них даже появилась традиция «виртуальных завтраков» – вместе пили чай, глядя в экран. Родители при этом тактично уходили из кухни в комнату. Потом они с отцом развешивали мокрые простыни на окнах и садились разбирать старые книги и бумаги, лежащие в коробках на антресолях и даже на шкафах. Мать решила начать ремонт и хотела избавиться от хлама. Андрей с интересом листал старые журналы «Наука и жизнь» и «Техника – молодежи». Периодически в комнату заходила мать и, выхватив журнал, безжалостно швыряла его в приготовленный для мусора мешок. Так за неделю разобрали антресоли и взялись за книжные полки у отца в кабинете. Здесь было много старых чертежей, квитанций неизвестно на что, сложенных в потрепанные папки и инструкций от телевизоров и радиоприемников, которые давно уже нашли свое последнее пристанище на помойке. Но попадались и очень интересные вещи. Например, коробки со старыми фотографиями или военными письмами. Андрей часами с интересом разглядывал лица и одежду на старых снимках. Пытался представить этих людей на современных улицах, но у него ничего не получалось. Отличались не только прически и обувь – таких лиц теперь просто не было. Особенно ему понравились дореволюционные фотографии его армянских предков в потертом кожаном альбоме с медным замочком. Мужчины с огромными ухоженными усами были одеты в элегантные европейские костюмы, некоторые держали в руках черные котелки или соломенные канотье. Зато стоящие рядом с ними жены и дочери как будто сошли с витрины музея этнографии. Тяжелые юбки в пол, поверх юбок – бархатные передники с богатой вышивкой. На головах – платки, почти закрывающие лица, а поверх платков – маленькие тюбетейки с нашитым орнаментом и украшения из золотых монет на лбу. Некоторые фотографии были подписаны, каких-то людей из альбома еще помнил отец по рассказам деда. Андрей раскладывал снимки на ковре, фотографировал их и потихоньку составлял у себя в ноутбуке генеалогическое древо семьи Мелконянов. Привлекла внимание пожелтевшая фотография мужчины, удивительно похожего на усатого Бармалея из детского фильма по Айболита. Этот персонаж не был одет в европейский костюм. На голове его красовалась папаха, а широкую грудь в гимнастерке перекрещивали ремни от бинокля и маузера. Военные галифе были заправлены в начищенные сапоги. При этом снимок не был лишен изящества – левой рукой Бармалей опирался на колонну дорического ордера, а фоном для композиции служил бархатный занавес, ниспадающий тяжелыми складками. Фотография была украшена виньеткой в стиле модерн и надписью «Рhotographie de Varna». «Колоритный мужчина, – подумал Андрей. – Надо бы увеличить снимок и вставить в рамку. Хорошо будет смотреться в болгарской квартире».

– Это кто такой? – спросил он отца.

Отец надел очки и взял карточку в руки.

– Это твой прадед – Рубен Мелконян. Я его никогда не видел – он умер в эмиграции.

– Он что – в театре играл?

Отец улыбнулся.

– Мой отец говорил, что он был фидаином – воином. Боролся за свободу и независимость Армении.

– Тут написано Varna – это же в Болгарии.

– Была целая рота армянских добровольцев в болгарской армии. Вместе воевали с турками под командованием Озаняна.