В эту минуту в дверь постучали, потом она приоткрылась, и просунулась девичья головка в платочке. И тут Дмитрий получил возможность увидеть, что такое истинная ловкость рук. Между стуком и открытием двери прошло не более пяти секунд, а колода из рук Поликарпа Матвеевича исчезла, словно никогда в них не была! При том, что он не прятал ее в карман!

А впрочем, еще через секунду Матрехин с облегчением вздохнул, и колода вновь, откуда ни возьмись, возникла у него в руках.

– Любаня! – проворчал он. – Напугала, зараза! Стучишь, ровно чужая!

Любаню Дмитрий знал: это была племянница Поликарпа Матвеевича, гулящая деваха. Исправляла она свою должность в заведении «Магнолия» на Рождественской, где ее звали никакой не Любаней, а Милкой-Любкой. По гулящим Дмитрий, конечно, хаживал, случалось ему, как всякому уважающему себя мужчине, бывать и в нумерах. Сняв комнату у Матрехина, Аксаков поначалу решил было, что теперь все удобства будут у него на месте, и не замедлил подкатиться к Любане. К изумлению своему, он был решительно бит по рукам и осажен с твердостию, какой совершенно невозможно было ожидать от особы ее профессии. Оказалось, Любаня твердо следовала правилу: «Делу время, потехе час» и исполняла свои гулящие обязанности исключительно на рабочем месте. Дом дядюшки был для нее святыней, никакого «похабства и непотребства» позволять тут она не намеревалась. Тем более что в том же доме жила ее сестра Вера, монашка, смотреть на которую было страшновато, однако беседовать с ней – весьма приятно. Даже на взвинченного, изуверившегося в жизни Дмитрия она действовала успокаивающе.

Вообще, молодой Аксаков к семейству Матрехина привязался и не чувствовал ровно никакой неловкости, постоянно общаясь с карточным шулером, проституткой и горбуньей-монашкой. Единственным, кто ему не нравился, был Мурзик – сормовский грубиян-красавчик, еще один ученик Поликарпа Матвеевича, ходивший в кумачовой косоворотке под длинным пиджаком, в пошлом лаковом картузе и не менее пошлых высоких черных сапогах с «гамбургскими передами» (голенища лаковые, а головки из матовой кожи). Иногда, в слякотный день, Мурзик являлся в кожаных калошах – резиновых он не признавал!

Вот уж воистину:

Оособенно от Мурзиковых галош Дмитрию становилось дурно и хотелось в голос хохотать. Но расхохотаться в лицо Мурзику мог бы только самоубийца: ведь тот обучался у Морта не столько шулерским приемам, сколько метанию маленьких, коротких, чудовищно острых ножей, рукояти которых были помечены его инициалом – М . Зачем ему нужно столь жестокое и пугающее умение, Дмитрий не ведал и ведать не желал. Как говорится, во многой мудрости многая печаль, а у Аксакова и так в жизни печалей хватало, в основном из-за безденежья.

Увидав Любаню, Дмитрий приветливо улыбнулся – уж очень она была хорошенькая с этими своими светло-карими глазками, и носик у нее был пока еще на месте, миленький такой, пряменький. Однако она, всегда улыбавшаяся в ответ, на него сейчас даже не взглянула. С негодованием вытаращилась на Матрехина и зашептала:

– Дядя Поля! Ты что ж делаешь-то?!

– А что такое?! – озадачился Поликарп Матвеевич, который совершенно спокойно относился к тому, что племянницы называют его женским именем.

– Тс-с! – прижала Любаня палец к губам, грозно свела брови, и Матрехин послушно сбавил тон:

– Что делаю, говоришь? Урок даю, вишь ты, Мите. Обычный урок.

– Какой урок, дядя Поля?! – с прежним выражением негодования прошептала Любаня. – Какой может быть урок?!

– Сама знаешь какой, – проказливо хмыкнул дядюшка. – Иль забыла, чем промышляем?

– Я-то не забыла, да вот ты, видать, забыл все на свете! – прошипела Любаня, словно змея, которой наступили на хвост. – К тебе ж нынче барышня прийти должна, жениха привораживать!

Матрехин раскрыл рот и секунды три так и сидел, имея на лице самое растерянное выражение. Потом звонко шлепнул себя по лбу, испуганно вздрогнул от получившегося звона и вскочил из-за стола:

– Пришла, что ли?

– Пришла, пришла, – закивала Любаня. – В сенях ждет.

– Ешки-калабошки! – Матрехин схватился за голову и кинулся в соседнюю комнату, приговаривая: – Да мы в один секунд все уладим, все устроим, в один секунд! Митя! Чего сидишь? Уходи покуда! Дела у нас тут, дела! Потом придешь!

Дмитрий пожал плечами и покорно встал из-за стола. Он знал, что Матрехин частенько промышлял и гаданием, и хиромантией, а нынче, значит, займется привораживанием неведомого жениха. Ну и ладно, каждый зарабатывает на хлеб как может: Любаня – передком, дядюшка ее – ловкостью рук, он, Дмитрий… Ох, будь его воля, он, Дмитрий, ничем бы вообще не зарабатывал. Как было бы хорошо, если бы деньги в одночасье упали на него с небес… какое-нибудь наследство, что ли. Только ведь не от кого ему наследства ждать, кроме как от маменьки, а ей Дмитрий ничего дурного не желал, тем паче смерти.