Древние славяне
вернуться

Шеппинг Дмитрий Оттович
Шрифт:

Анализируя героические эпические песни восточных и южных славян, мы отмечаем, что эпос одних славянских народов использует в большей мере художественные средства лирической песни, а эпос других — в меньшей. Русские былины из всего славянского героического эпоса представляют наиболее характерные по форме эпические песни. Что же касается юнацких и хайдуцких песен сербов, хорватов, болгар и македонцев, а также украинских дум и украинских исторических песен, то они значительно больше, чем русские былины и русские исторические песни, содержат в себе элементы лирических песен. Отдельные юнацкие песни южных славян и украинские думы по своей форме близки к балладам. Многие украинские думы очень близки по своей форме к балладам западных славян. Трудно бывает установить границы между чисто героической песней и песней лиро–эпической, между балладой и чисто лирической песней.

В напечатанных в нашем сборнике эпических и лирических песнях западных славян одни из песен будут ближе к эпическим, другие к песням лирическим.

Эпические и лиро–эпические песни западных славян записаны были главным образом в деревнях в XIX и XX вв. Все эти песни, несомненно, отражают взгляды и художественные нормы их исполнителей и слушателей XIX и XX вв. Вместе с тем эпические и лиро–эпические песни западных славян поют о событиях различных исторических периодов и эпох.

«Магабхарата, поэмы Гомера, древнегреческие сказания, наши былины, песни и сказки — все это драгоценности человечества, которые все мы обязаны беречь благоговейно. Все равно были ли эти произведения созданы творчеством соборным, коллективным или отдельными художниками–творцами, но они были приняты и обточены океаном народной души и хранят на себе явные следы его воли. В созданиях народной поэзии мы непосредственно соприкасаемся с самой стихией народа, чудом творчества воплощенной, затаенной в мерных словах поэмы или песни», — писал В. Я. Брюсов о народной поэзии («Далекие и близкие». М., 1912. С. 93). И эти его слова полностью относятся и к эпическим песням балканских славян. Каждая из них — частица, отдельная искрящаяся волна народного океана чувствований, дум, чаяний и переживаний.

БОЛГАРСКИЙ ЭПОС

КРАЛЬ ВЫЛКАШИН ГУБИТ МОМЧИЛОВУ ЛЮБУ

Перевод С. Городецкого

Накажи, Бог, Момчила юнака! Ходит все по Новому Пазару! Сам ходи, — зачем же вместе с любой? Вот и люба, по делам хозяйским Ходит все по Новому Пазару. Встретила там краля Вылкашина, И сказал ей прямо краль Вылкашин: — С добрым утром, Момчилова люба! Отвечает Момчилова люба: — С добрым утром, краль Вылкашин. И опять сказал ей краль Вылкашин: — Рад я встрече, Момчилова люба! Ты у Момчила в шелках гуляешь. У меня бы ты в парче ходила. Отвечает Момчилова люба: — Если Момчила сгубить ты можешь, — Можешь стать моим любимым. И в ответ ей краль Вылкашин: — Рад я встрече, Момчилова люба! Если можешь Момчила нам выдать, Выдавай, и мы его погубим. Отвечала Момчилова люба: — Почему бы Момчила не выдать? И в ответ сказал ей краль Вылкашин: — Рад я встрече, Момчилова люба! Завтра утром мы, как только встанем, Мы чуть свет поедем на охоту Наловить хотим мы диких уток, Диких уток — уток златокрылых. Предложи ему со мною ехать На охоту за болотной дичью, На охоте мы его погубим. Время к вечеру привечерилось, — Накажи, Бог, Момчилову любу! — Пробралась она в его конюшню И дурное дело совершила: Доброму коню спалила крылья И под ними раны растравила, Да и дегтем их еще натерла, Саблю с ножнами свинцом спаяла. Чуть зарею небо озарилось, Разбудила Момчила его подруга: — Поднимайся, Момчил, поднимайся! Встань, вставай, юнак мой, поскорее! Все юнаки на охоту едут, Ты ж на мягких тюфяках заспался! С мягких тюфяков поднялся Момчил, И коня он вывел из конюшни, Оседлал крылатого коня он, Загремел он саблею дамасской, На крылатого коня вскочил он И помчался за дружиной дружной, Вслед помчался, чтоб ее настигнуть. Он настигнул краля Вылкашина, Он настигнул, Момчил, добрый юнак. А дружине краль Вылкашин молвил: — Мой привет вам, дружная дружина. Не ловите, други, дикой дичи, Изловите Момчила–юнака, Изловите, чтоб его сгубить нам. Собралась вся дружная дружина На поимку Момчила–юнака. Все услышал Момчил, добрый юнак. Поскакал обратно по дороге, Вот он скачет по дороге ровной И коню тихонько молвит Момчил: — Мчись быстрее, — если не помчишься, Я, юнак, и ты, мой конь, погибнем. Конь тихонько говорит юнаку: — Не робей, юнак наш храбрый Момчил! Нам бы лишь до крепости добраться! Но ведь крепость для тебя закрыта. Накажи, Бог, Момчилову любу! Любу, первую твою подругу! Ведь она пробралась к нам в конюшню И дурное дело совершила: Опалила легкие мне крылья И под ними раны растравила, Да и дегтем их еще натерла, Саблю с ножнами свинцом спаяла! Все же добрый конь примчался в крепость, Чуть к воротам крепости примчался, Громко крикнул Момчил, добрый юнак: — Добрый день, сестрица Ангелина! Поднимись, сестра, открой ворота! Отвечает милая сестрица: — Ой, юнак, мой брат любимый! Накажи, Бог, Момчилову любу, Любу, первую твою подругу! Оплела она меня обманом И к столбу за косы привязала. Встать, мой брат любимый, не могу я! И сестре ответил добрый юнак Момчил: — Напрягись, сестра, и косы вырви! Косы снова вырастут, сестрица, Сгинет брат, — другого не увидишь. Напряглась любимая сестрица, Напряглась и косы оборвала. И пошла она в глубокие подвалы И локтей взяла там девяносто Полотна льняного, что белее снега, И полотнище закинула за стену. За полотнище схватился Момчил, За него держась, полез на стену И готов был стену перепрыгнуть. Накажи, Бог, Момчилову любу! Прибежала Момчилова люба, Полотно льняное надрезала. И сорвался Момчил, не во двор упал он. Тут к нему примчался краль Вылкашин. Встал, поднялся юнак добрый Момчил, За дамасскую схватился саблю, Тянет саблю, а она не лезет! Тут промолвил юнак добрый Момчил: — Здравствуй, здравствуй, краль Вылкашин. Если Момчила сейчас погубишь, Погуби и Момчилову любу, Любу, первую мою подругу, На сестре моей женись любимой! И убил Вылкашин Момчила–юнака, На широкий двор пошел Вылкашин, И поднялся он в высокий терем, И сказал он Момчиловой любе: — Будь здорова, Момчилова люба! Принеси мне Момчила сапожки, Дай, попробую я их примерить! Принесла сапожки Момчилова люба, Стал примеривать их краль Вылкашин. Он в сапожки Момчила обулся — Две ноги в один сапог засунул, Но его двумя ногами не заполнил. И промолвил снова краль Вылкашин: — Будь здорова, Момчилова люба! Принеси мне Момчилову шубу, Я попробую ее примерить. Вот надел он Момчилову шубу, Два аршина на земле остались. И промолвил снова краль Вылкашин: — Будь здорова, Момчилова люба! Принеси мне Момчилову шапку, Я попробую ее примерить. Вот надел он Момчилову шапку, До плечей она его накрыла. Наконец промолвил краль Вылкашин: — Накажи тебя бог, злая люба! Предала ты славного юнака! Был сильнее всех юнаков Момчил, Так же и меня сгубить ты можешь. И сгубил он Момчилову любу, Полюбил он Момчила сестрицу.

МАРКО ОСВОБОЖДАЕТ ТРИ ВЕРЕНИЦЫ РАБОВ

Перевод С. Городецкого

Села с Марко мать его за ужин. Только села, грудь свою открыла И взмолилась к храброму юнаку: — Сын мой милый, Королевич Марко, Не моим ли молоком ты белым, Не моей ли, мальчик, белой грудью Ты питался, мой сынок, три года? Твой отец, когда ходил к обедне, Не носил юнацкого оружья, Кровь не проливал он в воскресенье. Рано утром Марко Королевич, Рано утром до зари румяной Стал будить свою жену он: — Встань, проснись, любимая Еленка, Встань, голубка, принеси воды нам, Чтоб мы свежею водой умылись. Встань, родная, платье принеси нам, Чтобы мы оделись понарядней! Вместе к утрени пойдем мы в церковь, К утрени пойдем мы, к литургии, Чтоб пречистых тайн причаститься. Поднялась любимая подруга, Поднялась и спрашивает друга: — Дорогой мой Королевич Марко, Оседлать коня ты не велишь ли, Принести юнацкое оружье? — Нет, оружья, милая, не трогай! Мать моя вчера меня просила, Заклинала грудью своей белой, Чтоб мы, в церковь Божью собираясь, Вышли без юнацкого оружья. Ты оружья, милая, не трогай! И Еленка подала умыться, Принесла нарядную одежду. Нарядился Королевич Марко. А что сделала еще невеста? Ретивого Шарца оседлала, Принесла его кривую саблю, Саблю гибкую, что можно спрятать, Можно спрятать в сумке переметной. Саблю гибкую она скрутила, Скрыла саблю в сумке переметной. Дважды, трижды возвращалась к Шарцу И коню наказывала строго: — Полетишь ты, Шарц мой быстроногий, Понесешься прямо по дороге. Как увидишь где–нибудь ты рабство, Подымай ее на злое рабство. Если ж рабства ты в пути не встретишь, Не показывай той гибкой сабли. Вот выходит Королевич Марко. Вывела ему коня Еленка, Вывела она красавца Шарца, Подвела его к большому камню, Чтоб в седло вскочил проворней Марко. Вставил Марко одну ногу в стремя, Ловко вставил и другую ногу, Конь помчал его широким полем, Через лес направился зеленый. Оглянулся Марко Королевич — Глядь — у леса вся листва пожухла. Юнак Марко к лесу обратился: — Лес ты, лес мой, что ты оголился? Или изморозь тебя спалила? Иль тебя секира порубила, Иль тебя, мой лес, пожгло пожаром? Оголенный лес ему ответил: — Ой ты, Марко! Королевич Марко! Нет, не изморозь меня спалила, Не секира злая порубила, Не огонь пожег меня пожаром! Проходили тут три вереницы, Скованных рабов три вереницы, А вели их черных три арапа. А в одной юнаки молодые, Женихи — им под венец идти бы! — А в другой девицы молодые, Все невесты — под венец идти бы! В третьей веренице все молодки С малышами на руках, сынками. И от жалости к ним я поблекнул. Припустил тут Шарца Королевич Марко, И погнал его сквозь темное ущелье, И нагнал три жалких вереницы, И нагнал и перегнал их Марко. Вслед ему одна рабыня закричала: — Ой ты, братец, Королевич Марко! Как же не узнал меня ты, братец? Я молилась Богу днем и ночью, Чтоб нагнал меня ты на дороге. Ты ж нагнал меня и едешь мимо! Осадил тут Шарца Королевич Марко, Подождал, пока пройдут рабыни, И спросил молодку, что кричала: — Ой, рабыня, девушка–невеста, Как узнала, что зовусь я Марко? Отвечает девушка–рабыня: — Ой ты, Марко! Королевич Марко! Неужель меня ты не узнаешь, Неужели мимо ты проедешь? Вспомнишь ты меня или не вспомнишь? Помнишь, как мятеж поднялся первый, Поднялись болгары храбрым войском, И пошел ты, Марко, с этим войском? Семьдесят ты получил ранений, Семьдесят тех пулевых ранений, Восемьдесят сабельных ударов, А на Шарце не было им счету. Матушка моя была знахаркой И тебе те раны врачевала, Трижды в день она их пеленала, Развязав их, пеленала снова. Я была тогда девчонкой малой, И стирала я тебе повязки. Отвечал ей Королевич Марко: — Неужели это ты, Янинка? — Это я, мой Королевич Марко, Это я, мой братец ненаглядный! Тут воскликнул Королевич Марко: — Слушайте вы, три арапа черных! Дам вам двести золотых червонцев, Дайте волю девушке–рабыне! Три арапа черных отвечают: — Проезжай, болгарин сумасшедший! Есть и для тебя звено цепное, И тебя мы в плен возьмем, болгарин, И тебя погоним, как барана, Вожака–барана впереди овечек! Вновь воскликнул Королевич Марко: — Слушайте вы, три арапа черных! Дам вам триста золотых червонцев, Дайте волю девушке–рабыне. Отвечали черных три арапа: — Проезжай, болгарин сумасшедший! А не то и сам рабом ты станешь! Рассердился Королевич Марко, Разъярилось сердце у юнака. Он отстал немного от арапов, Соскочил с коня он Шарца наземь, Наломал осколков от утесов, Глыбы стал бросать в арапов черных.

Шарец, добрый конь, ему промолвил: — Ой ты, Марко! Королевич Марко! Ведь твоя любимая впервые Свернутую саблю положила, Положила под суконную попону, В переметную из шелка сумку. Возьми саблю, Королевич Марко, Сил своих, моих не трать напрасно! А ударь ты саблей на троих арапов! Сунул руку Марко в шелковую сумку, Быстро вынул свернутую саблю И пошел рубить арапов черных. И разбил он на рабах вериги. Каждому дал два иль три червонца И наказывал им, деньги раздавая: — Как дойдете вы до Нового Пазара, Покупайте башмаки себе на ноги, Покупайте, чтоб босыми не ходить вам. Одевайтесь, чтоб нагими не ходить вам, Покупайте хлебушка покушать, Завтра день великий — Пасха. И помчался Королевич Марко, Чтоб поспеть к заутрене, к обедне, И приехал в монастырь Дечанский. Был в монастыре игумен старый, Он глядел в окно волоковое — Не приехал ли к нему владетель? Уж приспело время уходить из церкви! И увидел вдруг игумен старый: По двору вкруг церкви ходит Марко, Ходит, водит Шарца — прохлаждает; Ну а в церковь Божию не входит. Поглядел игумен старый, вышел, И сказал старик юнаку Марко: — Здравствуй, наш владетель, здравствуй! Чем же мы тебя так рассердили, Что не хочешь ты войти к нам в церковь? Отвечает Королевич Марко: — Здравствуй ты, игумен старый, здравствуй! Нет, не вы мне сердце рассердили! Кровь я пролил, пролил в воскресенье. Порубил я черных трех арапов, Волю дал рабам, трем вереницам, По два, по три им червонца роздал, Чтобы каждый мог купить, что хочет. Потому–то в церковь я войти не смею, И не смею я принять причастье. Мать меня вечорось заклинала Кровь не лить людскую в воскресенье. Не хотел я сам кровопролитья, Но моя любимая впервые. Положила свернутую саблю В переметную из шелка сумку. На куски посек я черных трех арапов. Потому и в церковь я войти не смею. И сказал ему игумен старый: — Ой ты, Марко! Королевич Марко! Дам как раз тебе я три причастья: Для тебя одно, для матери второе, Третье дам я для твоей любимой, Что дала тебе тугую саблю. И три раза причастил он Марко.

ДАМЯН–ВОЕВОДА И ПАНДАКЛИЙСКИЙ СУЛТАН

Перевод М. Замаховской

Вышел Дамянушка в рощу, В зеленый во лес еловый, Еловый да кизиловый. С ним триста верных юнаков, Боснийцев семеро храбрых, Несущих семь стягов алых, И трое повстанцев–клефтов. Софри дорогие вынес, Златые расставил блюда На скатертях белоснежных, Нарезал белого хлеба И накромсал он барашков, Жареных, свежих барашков. Вино остудил он в чашах, Кушать и бражничать сели. Ели они, эх, поели, Пили они, эх, испили! Хмелеет первый повстанец, И говорит он Дамяну: «Дамян ты наш, воевода, Султан карателей выслал, Тот ли султан пандаклийский. В поле сочтешь ты травку — Карателям счета нету». И клефту Дамян ответил: «Ступай, ступай, клефт мой верный, Ступай, стереги наш лагерь». Пирует Дамян–воевода, Хмелеет второй повстанец, И говорит он Дамяну: «Не медли, Дамян, не медли — Отряд карателей близко.

В чаще сочтешь ты листья — Карателям счета нету». И клефту Дамян ответил: «Ступай, ступай, клефт мой верный, Ступай, стереги наш лагерь». Пирует Дамян–воевода, Забот и тревог не зная. Хмелеет третий повстанец, И говорит он Дамяну: «Дамян, иль ты не наелся? Дамян, иль ты не напился? Отряд карателей близко. В море песчинки сочтешь ты — Карателям счета нету. Враги возьмут нас живыми». И тут лишь Дамян поднялся, Поднялся и в пляс пустился, Тонкую вытащил саблю, Дамянову тонкую саблю, Что много голов срубила. Он саблей той замахнулся И громким голосом крикнул: «Я не боюсь, не страшуся Тебя, султан пандаклийский, Султан, ты, пес шелудивый!» Едва Дамян это крикнул, Каратели подоспели. Дамян вовсю развернулся. Как влево он размахнулся, Как вправо он повернулся — Один султан и остался. Султан говорит Дамяну: «Дамян, воевода грозный, Прошу, молю тебя слезно: Ты голову не руби мне, — Ты выколи глаз один мне, Одну отруби мне руку, Одну отруби мне ногу, Чтоб мне ходить–побираться, Ходить, рассказывать людям, Какой ты лихой воевода!»

СВИНОПАС МИХАЛЬЧО

Перевод Е. Книпович

Посватала раз Милица, Милица — сама царица, — Посватала раз Иванчо За девушку котловчанку: Гостей созывать послала И свахе она наказала, Кого приглашать на свадьбу, Кого из родни уважить. Да только звать не велела Племянников–лиходеев, Затем, что они пьянчуги, Пьянчуги и забулдыги, Напьются, ножи достанут И в драку, гляди, полезут. Родню пригласила сваха, Кумовьев пригласила сваха, Племянников–лиходеев Не пригласила сваха. Прошло два дня и две ночи, Прошло три дня и три ночи, Но нет невесты — не едет. Милица, сама царица, Милица диву дается. На гору взошла Милица И видит — вьется дорога; Не видно свадьбы, не едет! Уж нет ли беды нежданной? Вдруг видит Милица: туча Над полем плывет, чернея. То гонит чабан Никола По полю овечье стадо. «Эй, храбрый овчар Никола! — Сказала ему Милица, — Прошу, окажи мне милость, Ступай по дороге в Котел, В богатый и славный Котел, Узнай, окажи мне милость — Уж нет ли беды нежданной. Не едет свадьба, не едет!» Ответил овчар Милице: «Мне ехать опасно в Котел, В богатый славный Котел. Там жадный гостит Маджарин И с ним душегубец Марко. Узнают меня и схватят. Опасно мне ехать в Котел. Но есть у меня, Милица, Есть братец меньшой, да храбрый. Он в поле широком вырос, Он вырос в лесу дремучем, Средь леса в зимней овчарне. А братца того меньшого Зовут свинопас Михальчо». Отправилась в лес Милица, В чащобу пошла царица. В чащобу к зимней овчарне, К овчарне — искать Михальчо, Удалого свинопаса. Вдруг видит, идет детина, Нечесаный, неумытый, Холстиной рваной прикрытый. Спросила его царица: «Скажи, где найти Михальчо, Молоденького свинопаса, Меньшого брата Николы?» Детина, смеясь, ответил: «Зачем ты ищешь Михальчо, Молоденького свинопаса?» И поняла тут Милица, Что сам Михальчо пред нею. «Михальчо, мой милый голубь, Соколик родной, Михальчо, Женить я хочу Иванчо, Иванчо — родного сына. Невесту ему сыскала. Прошло два дня и две ночи, Прошло три дня и три ночи, Не едет свадьба, не едет. Пошел бы ты, милый, в Котел, В богатый и славный Котел. Узнал бы ты, милый сокол, Уж нет ли беды нежданной!» Как только услышал Михальчо Слова Милицы–царицы, От радости он зарделся, Вскипело радостью сердце. Надел он свою шапчонку, Шапчонку–невеличку Из шкур серо–бурых волчьих, Накинул тулуп на плечи, Тулупчик свой недомерок Из шкур девяти медвежьих, Коня оседлал поспешно, Взнуздал уздою железной, Железной в три ока весом, Седло подтянул подпругой, А сбоку топуз привесил, Топуз не большой, не малый, А весом на тридцать ока. Вот сел на коня Михальчо, За повод рукою взялся, Взыграло конское сердце, И конь заплясал на месте: И камни ногами выбил, Метнул их в синее небо. «Михальчо, голубчик милый, — Сказала ему Милица, — Когда ты приедешь в Котел, Не дергай узды железной, Коня не яри, Михальчо. Там нынче гостит Маджарин И с ним королевич Марко. Убьют тебя, голубь милый, Убьют, ни за грош погубят!» Михальчо не внял совету — Как только он в Котел въехал, То дернул коня за повод. Взыграло конское сердце, И конь заплясал на месте И вышиб ногами камни, Стал город камнями рушить. Увидел всадника Марко И крикнул Филиппу громко: «А ну–ка, Филипп Маджарин, Ступай дурачку навстречу. За аргамака не жалко И двести отдать дукатов. А станет дурак перечить — Коня отбери насильно». Маджарин пошел к Михальчо, Сулил дураку дукаты. И двести сулил, и триста, А тот даже глаз не поднял. Как крикнул Филипп Маджарин, — Склонились дубы и скалы: «Отдай скакуна мне, дурень, Не дашь — отниму я силой, В бою отобью юнацком!» Тут поднял топуз железный Михальчо, простой детина, Nопузом взмахнул, играя, И тотчас Филипп отъехал И путь уступил поспешно Молоденькому свинопасу. Михальчо коня пришпорил, Подъехал к дому невесты, А тут котловчане злые Пять кольев в землю забили Да так Михальчо сказали: «А ну, перепрыгни колья, — Тогда отдадим невесту!» Михальчо ногой притопнул, Нечесаный, неумытый, Тогда котловчане злые Коней привели ретивых, Друг с другом коней связали: «Коль ты коней перепрыгнешь, Тогда отдадим невесту!» Михальчо ногой притопнул, Подпрыгнул и перепрыгнул. Тогда котловчане злые Трех девушек синеглазых, — Беляночек, русокудрых, Как вишни, друг с другом схожи И обликом и именами, — Поставили перед парнем. Одну позовешь — и тотчас Все три тебе отвечают. «Коль сможешь узнать невесту, Ее отдадим, не споря». Взглянул на девиц Михальчо, За пазуху сунул руку И вытащил горсть жемчужин, Жемчужин розово–белых И бросил всю горсть на землю. «Которая здесь невеста, — Пусть жемчуг с земли поднимет, Пусть жемчуг возьмет в подарок! А две другие подружки Пусть станут скорей в сторонку, Да так, чтоб мне было сподручней Всех трех увезти с собою!» Как только он слово молвил, Невеста к земле нагнулась, Схватил ее тут Михальчо, В седло, улыбаясь, вскинул: «Тебя увезу к Иванчо!» Нагнулся с коня Михальчо, Вторую белянку поднял: «Тебя отвезу я к Петко!» И снова с коня нагнулся И третью белянку поднял: «Ты будешь моей женою!» Хлестнул он коня и свистнул, И конь полетел, как птица. Вдруг слышит сзади погоню — То скачет Филипп Маджарин И с ним королевич Марко. Увидел Филипп Михальчо, Топуз свинопаса вспомнил И крикнул со злобой Марку: «Зазорно, Марко, нам будет Ни с чем домой ворочаться! Какими глазами станем Смотреть мы в глаза юнакам?» И Марко крикнул со злобой: «Ох, горе, Филипп Маджарин! Пойди, побратим мой верный, Пойди, позови Арапа. Арапчин чернее ночи, Он нас поудалей будет. Ты двести отдай дукатов И двести отдай, и триста — Пускай нам Арап поможет, Пускай догонит Михальчо, Пускай отобьет невесту!» Поехал Филипп Маджарин И вызвал Филипп Арапа. А тот ему слово молвил: «Когда он один, без Петко — Молоденького овчара, — Ну, что ж, я помочь согласен. Сейчас коня оседлаю». Ответил Филипп Маджарин: «С ним не было брата Петко, Один он, Арап, не бойся!» Арап подтянул подпругу, Вскочил на коня лихого, Ретивого, вороного, Помчался птицей в погоню. Услышал Михальчо топот, Увидел вдали Арапа На черном коне ретивом, Но даже руки не поднял. Топузом своим огромным Ударил Арап Михальчо, А тот не повел и бровью И только сказал, поморщась: «Не блохи ль меня кусают?» Коня повернул Михальчо И крикнул, смеясь, Арапу: «Как я потерпел маленько, Так ты потерпи, чумазый!» Топуз он достал железный, Ударил им в грудь Арапа, И тот на куски раскололся.