Антон слишком устал от разговоров. Надо было и дальше прислушиваться, надо было угадывать и говорить то, что хотел услышать генерал, но сейчас Стрельцову было плевать. Он знал, что еще пожалеет об этом, но остановиться не мог:

– С каких пор задерживать граждан Балтийской республики и выдавать их властям Москвы стало нормальным? Разве я не нахожусь за её пределами? Разве у Балтийской республики нет договора с Периметром? Или это не Периметр?

Генерал тяжко вздохнул. Рука потянулась за стаканом, тот снова был полон, снова недолго.

– Давай начнем с самого простого. Любопытный пистолет ты с собой носишь. Не поделишься, где взял?

Парыпин вытащил Гласе Ган и осторожно, будто опасаясь, что тот сам выстрелит, покрутил, рассматривая причудливую форму и странный материал.

– Подарили. Тем более что вы же теперь и с обычными пускаете…

– Подарили? Антону Стрельцову такое подарить не могли. Мне такое не дарят. Керамику покупают, и за очень большие деньги. Снова нестыковка… Ладно, переходим ко второму пункту повестки. Как ты выжил, Стрельцов? Пушка тебе бы точно не помогла.

– Не знаю.

То ли генерал все же отдал приказ, то ли нервы начали сдавать, только Антон явственно чувствовал тепло в районе кистей и лодыжек. Пока только тепло. Захотелось срочно ответить на все вопросы, а еще лучше поменяться местами с генералом и продолжить беседу.

– Антон Стрельцов, ты, когда въезжал в Москву, не видел, в какую сторону пушки и пулеметы нацелены? Или ты не заметил, с какой стороны от Периметра минные поля? Ты же местная легенда, мать твою, ходишь и все никак не сгинешь. Тебя на входе обыскивают, это что – я боюсь, чтобы у падших не прибавилось пистолета или ножа? Падшим нужны ножи? Если они захотят – у них будет все, и я узнаю об этом последним. Я здесь, чтобы никакая зараза даже не думала сунуться сюда, а не отсюда! Если им захотелось, чтобы прошли люди с оружием, то люди прошли. А вышли потом люди или так там и остались, так мне это без разницы.

Было не страшно. Когда тонешь в трясине – чего уже бояться? Он слишком устал, хотелось, чтобы все закончилось, уже все равно как… Просто сидеть и ждать, надеяться, что заканчивается все.

Парыпина прорвало, видно, говорить было мало с кем. С учетом того, что именно говорил генерал, в судьбе Стрельцова возможно немногое и в это немногое точно не входит перспектива что-то кому-то разгласить…

– Стрельцов, ты думал, Москва – это резервация такая? Зона особого режима? Туризм, сувениры, экзотические развлечения… Москва – это большое сосалово. Резервация – это вы, там, за Периметром, хоть в Питере, хоть в Нью-Йорке – без разницы. Им ведь не деньги ваши нужны. То есть, конечно, деньги они берут за все, что можно и за что нельзя. Но важнее, чтобы такие, как ты, приезжали сюда, тратили себя.

Со всего мира сюда валят – надеются. Отработать контракт и вернуться богатым. А то и просто – дикарями. Думают, артефакты на деревьях висят. Пачками гибнут, а новых – все больше.

Мои ребята каждый месяц со стоянки машины перегоняют скупщикам. Вечером дежурный обходит, прикидывает, кто вернется, а кому уже колеса без надобности.

Движения генерала оставались все такими же точными. Он выпил очередную половину стакана. Поставил на ребро – стакан замер под углом сорок пять градусов, будто тоже был военнообязанным и без команды падать – не моги.

– Умеешь так? А я умею! – Стакан опустел, а генерал все так же трезв.

В руках и ногах было все еще только тепло, но горячее не становилось. Может, все-таки Антону показалось?

– Господин генерал, а почему бы вам танки не развернуть? – Стрельцов слышал свой голос будто со стороны, и мысли тоже казались чужими. Ему было все равно, но его голос продолжал: – Говорят, у вас и бомба есть, говорят, у вас все есть…

– Есть. Каждый. Кто в Москву едет. Мне платит, – водка наконец-то взялась за дикцию генерала. – Могу купить. Чего пожелаю. Только будет так, как есть. Антон Стрельцов. Как ты выжил?

– Если расскажу – отпустите?

– Нет.

– Тогда в чем смысл?

– Как скажешь…

Генерал, уже, кажется, схвативший нужный градус, мгновенно протрезвел. Шея налилась красным, потом побагровели щеки, когда багрянец добрался до носа, Парыпин тяжело поднялся, двинулся к дверям:

– Сейчас будет тебе смысл, подумай, может, все-таки ублажишь старика?

Дверь генерал решил не закрывать – через окошко смотреть неудобно. Вероятно, рассчитывал, что Антон будет его развлекать. Железо нагревалось быстро. Антон не почувствовал жара – сразу пришла боль, и было уже не понять где, разлилась снизу вверх, слева направо. Пришла уже не как чужая, пришла как родня – куда уж ближе.

Наверное, генерал решил, что Антону стало плохо, – тот выгнулся, прижигая затылок о железную спинку стула. Генерал приказал отключить ток. Он не жалел Стрельцова. Просто нужен он был ему пусть и поджаренный с кровью, но все-таки живой.

Парыпину казалось, что он смотрел, не отрываясь. Но все же что-то он пропустил. Оператор у пульта посмотрел, не отрываясь, как тело пленника выкручивает от раскаленного металла, но тоже не увидел.

Антон мог думать только об одном – от нагревания вещества расширяются. Почему-то именно эта мысль не отпускала его. За мгновение до того, как выгнуться от боли и удариться затылком о спинку стула, он представил себя расширяющимся в расширяющихся же наручниках. Только Стрельцов расширялся быстрее. Представил и пришел к нехитрому выводу, что в одной и той же точке пространства не может находиться два предмета.