Натягивая кожу под бритвой, он гримасничал. Неизменно забывая о наполнявшейся ванне, бросался к кранам в тот момент, когда вода выплескивалась через край, и этот предательский шум доносился до г-жи Монд.

Кончив бриться, он с удовольствием, хоть и не без горечи, еще немного смотрел на себя, сожалея, что теперь он уже не толстый, когда-то искренний мальчишка, а давно — к чему ему никак не удавалось привыкнуть, зрелый мужчина, переваливший на вторую половину жизни.

В то утро в ванной он вспомнил, что сегодня ему исполнилось сорок восемь. И ничего другого. Ему сорок восемь. Скоро пятьдесят. Он чувствовал себя разбитым. В теплой воде он потянулся, чтобы снять мышечную усталость, накопившуюся за столько лет.

Он был почти готов, когда наверху зазвенел будильник: Ален, его сын, сейчас тоже встанет.

Г-н Монд кончил одеваться. В одежде он был весьма разборчив: любил костюмы без лишних складок, без пятен, мягкое прохладное белье и порой, на улице или у себя в кабинете, с удовольствием посматривал на свои начищенные до блеска ботинки.

Ему сорок восемь. Вспомнит ли об этом жена? А сын? А дочь? Никто, конечно, не вспомнит. Разве что г-н Дорисс, старик кассир, который был кассиром еще при его отце, скажет сокрушенно:

— Поздравляю вас, господин Норбер.

Он прошел через комнату, наклонился над кроватью, поцеловал жену в лоб.

— Тебе нужна машина?

— Утром нет. Если понадобится днем, я тебе позвоню.

Странный это был дом, единственный в мире для г-на Монда. Его приобрел дед, когда здание уже побывало в руках многих владельцев. И каждый внес столько изменений, что ни о каком плане теперь и речи не было.

Одни двери заделывали, другие прорубали. Из двух комнат делали одну, пол поднимали, коридор перекраивали, после чего получились неожиданные повороты и еще более неожиданные ступеньки, где спотыкались посторонние и до сих пор спотыкалась г-жа Монд.

Даже в солнечные дни здесь царили мягкие, словно пыль времен, сумерки, благоухавшие, если так можно выразиться, ароматом чуть пресным, но приятным для тех, кто давно к нему привык.

По стенам проходили газовые трубы, на черной лестнице оставались газовые рожки, а на чердаке кучей валялись ненужные керосиновые лампы разных эпох.

Некоторые комнаты перешли во владение г-жи Монд.

Чужая, безликая мебель смешалась со старой мебелью дома, оттеснив кое-что в чуланы, но кабинет сохранился таким, каким Норбер Монд знал его всегда-с красными, желтыми, голубыми витражами, которые в зависимости от положения солнца поочередно озарялись, заливая углы комнаты яркими цветными огнями.

Завтрак г-ну Монду приносила не Розали, а кухарка. Все в доме было точно распределено по минутам г-жой Монд, и каждый знал свое место в любое время дня. Впрочем, это к лучшему, потому что г-н Монд не любил Розали: вопреки образу, который вызывало ее имя, девица она была сухопарая, хворая и злая со всеми, кроме хозяйки.

В тот день, 13 января, он просмотрел газеты, макая в кофе рогалики.

Слышал, как Жозеф открывает ворота и выводит машину. Г-н Монд немного подождал, глядя в потолок, словно надеялся, что сын поедет вместе с ним, во такого, признаться, никогда не случалось.

Он вышел из дома. На улице подморозило, над Парижем поднималось бледное зимнее солнце.

В этот момент г-н Монд даже не помышлял о бегстве.

— Доброе утро, Жозеф.

— Доброе утро, мсье.

По правде говоря, все началось, как грипп. В машине г-на Монда зазнобило. Он всегда страдал насморками. В иные зимы мучился целыми неделями и ходил с полными карманами мокрых платков, что его унижало. Возможно, сегодня он чувствовал себя разбитым еще и потому, что спал в неудобной позе или на его пищеварение плохо подействовал вчерашний ужин.

«Кажется, я заболею!» — подумал он. Потом, когда машина проезжала Большими бульварами, он вместо того, чтобы, по обыкновению, посмотреть время на пневматических часах, машинально поднял глаза и увидел розовые горшочки труб, выделяющиеся на бледно-голубом небе, где плыло маленькое белое облачко.

Это напомнило ему о море. От гармонии розового с голубым на него словно повеяло Средиземноморьем, и он позавидовал тем, кто живет сейчас на Юге и ходит в тонких белых шерстяных брюках.

Навстречу плыли запахи Центрального рынка. Машина остановилась у подъезда, над которым вывеска с желтыми буквами гласила: «Торговый дом Норбер Монд, основан в 1843».

За воротами раскинулся старый двор; взятый под стеклянную крышу, он теперь походил на вокзал. Двор окружали высокие, как на железной дороге, платформы, где на машины грузили ящики и тюки. Мимо, толкая перед собой тележки, проходили кладовщики в синих халатах и здоровались:

— Добрый день, господин Норбер.

Конторки со стеклянными дверьми, каждая под своим номером, располагались все на одной стороне, тоже как на вокзале.

— Здравствуйте, господин Лорисс.

— Здравствуйте, господин Норбер.