К счастью, она всегда была со мною. Это она не позволила мне погрузиться в пучину отчаяния, во мрак недостойных и пагубных мыслей и чувств, которые столь мерзки пред лицом Бога.

Она — в этом у меня теперь нет ни малейшего сомнения! — отвела меня и в свою церковь на Калемегдане.

Как-то под вечер, пытаясь успокоить себя прогулкой по берегу Савы, я вышла к Дунаю. И потом долго бродила среди развалин Нижнего града. Хотя и не думала заходить сюда.

А потом стала подниматься на холм, где в лучах жаркого солнца утопали остатки старинной крепости. Я взошла по выщербленным ступеням каменной лестницы. И оказалась на небольшой площадке. Здесь, прямо под крепостной стеной, приютилась крохотная церквушка. Она словно вросла в скалу. У входа, на мозаичном панно, я увидела ее. Мою святую! В одежде цвета морской волны, смиренно преклонив главу, она стояла и листала какую-то книгу.

Наконец-то я попала туда, куда она меня позвала однажды, явившись мне во сне!

Меня охватил трепет. Я поняла, что не случайно оказалась здесь. Что день этот, быть может, еще более важен для моего дальнейшего пути, чем тот, когда я повстречала Гордану.

Я приложилась к святой иконе над ее источником. И к иконе святого Онисима, покровителя источников. И непрестанно молилась только об одном. А затем подумала, что надо бы купить свечи. И направилась к общей очереди.

Две женщины позади меня переговаривались вполголоса, решая, что им приобрести в церковной лавке. И я внезапно услышала, как одна из них сказала другой: «Я в церкви первым делом молюсь за моих врагов. Знакомых и незнакомых. И каждый раз ставлю свечку, чтобы Бог простил тем, кто причинил мне зло».

О, как устыдилась я, услышав эти слова, произнесенные таким спокойным и мирным тоном! И подумала, сколь чиста сердцем должна быть та женщина, что так поступает. Я захотела взглянуть на ее лицо. И обернулась. Первое, что я увидела, был маленький образок у нее на шее. Образок с ликом преподобной Параскевы. Преподобная ласково улыбалась мне. И я тотчас подумала, что это, конечно же, она говорила со мной голосом незнакомой женщины.

Я бы хотела ее послушать. И в самом деле хотела. Но как мне было молиться о прощении тех, кто сам не желал прощать людям обид? И легко ли простить причинивших тебе самую страшную в твоей жизни боль?

Кое-как выдавливала я из себя слова молитвы. С огромным трудом произносила их. И чувствовала, что они идут не от сердца. А значит, немногого стоят. И вряд ли достигнут Того, к Кому обращены.

Я чувствовала: только она может мне помочь. «Мать и заступница наша, — молила я Преподобную, — без тебя у меня ничего не выходит. С тобой же — получится все, о чем ты попросишь Господа. Яви же милость: помоги мне победить то самое худшее, что таится во мне. В каждом из нас. Прошу тебя, научи меня своей любимой молитве».

Я стояла пред ней. И смотрела на ее лик. Долго. Очень долго. Последние верующие давно уже разошлись, Уже и священник покинул церковь. А я все стояла на площадке перед мозаичной иконой. И не переставала молиться сердцем. Сердцем, которое жаждало очиститься.

Стояла так, пока не почувствовала, как сердце мое переполняет любовь. А душа исполняется крепости и решимости.

«Заступница наша! — взмолилась я. — Будь матерью всем нам. И врагам нашим — тоже».

И заплакала. Чистыми слезами. Которые постепенно смывали заскорузлую грязь моего горя.

И тогда лик ее преобразился. А я впервые после семи лет страха начала жить надеждой. И только ею.

Как я чувствовала тогда надвигающуюся бурю и ощущала сгущающийся мрак, так почувствовала я сейчас приближение скорой радости и счастливых перемен. Я снова стала загадывать, как когда-то: приходила в незнакомые храмы и пыталась отгадать будущее по цвету ее одежд. Однажды — это было в церкви святого царя Константина и царицы Елены — я увидела ее в розовой накидке. И расценила это как некий знак мне.

Я вся затрепетала. В ожидании самого невозможного.

В тот день я впервые дерзнула искать подтверждение своим надеждам в Священном Писании. Я пыталась сделать это и раньше. Но прежде — всякий раз, когда я хотела взять Библию — меня останавливал взгляд на ее руку, которая, казалось, грозила мне пальцем. Она словно говорила мне: «Не смей!»

Сейчас же я чувствовала как будто некий призыв, исходящий от нее. Словно она одобряла мои намерения. «Тебя ли я слышу или голос моей несчастной души, коей не терпится вкусить радости?» — спросила я неуверенно.