Возле входа в ложу он услышал голоса, в одном из которых узнал супругу, и надо сказать, Гвель едва ли не открыто с кем-то кокетничала. Луш остановился за складкой занавески и стал слушать, представляя, насколько велик будет конфуз, если его присутствие обнаружат в подобной щекотливой ситуации.

– А вы сказочно щедры с вашей подругой. Такие украшения я видела только на женах сулифатских шейхов, и то они носят их не во всякий день.

Луш успокоился. Кто о чем, а Гвель о побрякушках. Забыла уже, дрянь жадная, как ее пинками по полу валяли. А вот чего ради Торн сюда забрался? Какой выгоды ищет?

– Право, ваше высочество, украшения – дело наживное. Перед вашей прелестью меркнут все алмазы мира, – откликнулся декан. Мягко стелет, да как бы не пришлось жестко спать, подумал Луш. – Впрочем, если вам интересны эти камни, то я пришлю ко двору своего сулифатского поставщика. И не волнуйтесь о цене, все, выбранное вами, станет моим скромным подарком.

Луш слегка отодвинул занавеску и заглянул в ложу. В этот момент Гвель взвизгнула от восторга, словно деревенская девчонка, и благодарно стиснула руку Торна.

– Правда? – воскликнула она. – Ваша неусыпность, вы самый галантный кавалер!

– Что вы, это мелочи, – небрежно произнес Торн и встал с кресла. Герольды трубили второй сигнал перед возобновлением представления.

Домой – а Софья уже привыкла называть особняк на площади Звезд своим домом – они добрались по отдельности. Войдя и закрыв дверь, Софья увидела на вешалке знакомый плащ и окликнула:

– Шани, вы дома?

– Дома, дома, – ответили из гостиной. – Проходи.

Софья быстро сняла плащ и прошла в гостиную. Шани сидел у камина и делал какие-то пометки в очередной стопке бумажных листов. Софья вспомнила, как три месяца назад, только-только попав в этот дом и обустраиваясь на новом месте, наткнулась на рукопись «Ромуша и Юлеты», сплошь исчерканную алыми чернилами. По большому счету, трагедию пришлось переписать заново, продираясь сквозь бездарность драматурга к тому, что сегодня было представлено перед зрителями.

Люди плакали и не стеснялись своих слез. Какой-то пехотный капитан, искренне рыдавший и не видевший в этом ничего постыдного, вдруг заорал во всю глотку: «Не пей яд, дурак! Она жива!» – и кинулся было на сцену спасать влюбленных от неминуемой гибели. Софья плакала тоже: она почему-то с самого начала была уверена, что у пьесы не будет счастливого конца. Настолько сильная любовь просто обязана была оборваться на взлете.

А Шани тогда забрал у нее рукопись и попросил больше ее не трогать. Очень спокойно попросил, но Софья ощутила холодок по позвоночнику. Заступник с ней, с этой исчерканной пьесой, не больно-то и хотелось…

– Как там государь поживает? – осведомился Шани.

Софья села в кресло напротив и ответила:

– Пригласил меня на карнавал. Мило, правда?

Шани усмехнулся. Софья подумала, что когда ведьмы видят эту ухмылку, кривую и нервную, то они дружным хором начинают признаваться во всем, что сделали и чего не сделали. Она бы точно призналась.

– А ее величеству понравились твои бриллианты. Я обещал ей подарить в точности такие же.

– Все идет по плану? – уточнила она на всякий случай, глядя в камин, где пламя жадно глодало поленья. В этом году лето в Аальхарне выдалось дождливым и холодным, печи приходилось топить каждый день, но Софья все равно просыпалась под утро от того, что вконец замерзала.

– Да, – ответил Шани и вынул из внутреннего кармана камзола пузырек с темно-коричневой жидкостью. – Тебе страшно, Софья?

Она пожала плечами. Маленький пузырек, привезенный от ведьмы, пугал и завораживал; Софья опустила лицо на ладони и некоторое время сидела так, не шевелясь. Когда она подняла голову, то Шани уже успел убрать отраву назад.

– Не знаю, – сказала Софья. – Если бы вы не были так ко мне добры, то, наверное, я бы боялась. Ужасно боялась, – она помолчала и призналась: – Я ведь трусиха жуткая.

Шани улыбнулся и, протянув руку, ласково дотронулся до ее запястья. Софью словно волной обдало – после возвращения из Залесья, за два с лишним месяца, что она прожила под одной крышей с деканом инквизиции, это был первый сколь-нибудь человеческий жест – естественный и пугающий в своей естественности.

– Ты очень смелая девушка, Соня, – сказал он. Когда Софья впервые услышала это слово, то восприняла его как некое ругательство: ее уменьшительное имя звучало как Софа или Сока. Но потом она привыкла, что ее так называют, и даже стала видеть в нем нечто домашнее. – Я бы на твоем месте боялся.

– Не знаю, – повторила Софья. – Вы ведь сказали, что мне нечего бояться.

– И ты поверила?

– Да, – просто ответила Софья. – Всем сердцем.

Шани убрал руку и несколько долгих минут смотрел на огонь. А ведь когда-то ему тоже поверили – и ничем хорошим это не кончилось.