— Кароль! — кричу я с крыльца. — Да Кароль же! Постой!

Не оборачивается. Сворачивает за угол и…

И нет его. Я ловлю на себе любопытные взгляды и соображаю, как выгляжу: с открытым ртом, растерянная, выскочившая из теплой кондитерской в одном платье…

— Что случилось? — спрашивает за моей спиной Линдгрин.

— Ничего, — отвечаю я смущенно. — Обозналась.

Неохотно возвращаюсь в кондитерскую.

Я не обозналась. Это был Кароль. Кароль, который настолько не хотел меня видеть и разговаривать, что предпочел «не заметить» и проигнорировать мои оклики. Предпочел уйти.

Если даже не удрать.

— Да, действительно, некая Эмма Торенц училась во Фьянте, — кисло отчитался полицмейстер — он всегда переживал из-за своих редких ошибок. — На последнем году учебы вышла замуж за своего сокурсника Пьетро Агнази, подающего большие надежды. Парень скончался от чахотки, художница потом вернулась к себе на родину.

— Быстро ты! Я думал, тебе понадобится несколько месяцев!

— Я воспользовался новейшим приобретением его королевского величества, — напыщенно сообщил Фандалуччи. — Называется телеграф. По нему я передал запрос и описание нашей дамы во Фьянту.

— Ну вот, видишь, и его идиотское величество тоже может приносить какую-то пользу, — рассеянно заметил он. — Что ты еще узнал?

— В свое время был большой скандал: когда Эмме Торенц заказали портрет некоей высокопоставленной особы… Я не смог пока выяснить, какой именно особы, но намекают на приближенных к герцогу. А то и на самого!

Он присвистнул, а потом расхохотался:

— Так вот кого Эмма имела в виду, когда сказала, что ей из-за портрета пришлось быстро убираться из города!

Герцог Фьянты, прославленный знаток и покровитель изящных искусств — куда там самому Силверу с его пару лет назад построенной Королевской галереей! — известен своим вспыльчивым нравом. Хоть и быстро отходит: сначала голову с плеч долой, а потом пожалеет и пожертвует денег на надгробный мраморный памятник…

— Ну так что же, — испытующе спросил полицмейстер. — Прекращаем расследование? Вроде все сходится. Хотя, конечно, почему твоим «доброжелателям» нельзя завербовать и художницу?

Он поморщился от слова «завербовать».

— Ой, Эрик…

Полицмейстер ждал продолжения, но его не последовало — друг рассеянно крутил в руках большой лист бумаги, словно вознамерился рассмотреть его то вверх ногами, то повернутым на правый, то на левый бок. А потом и вовсе подтолкнул ему по лакированной столешнице.

— Взгляни.

Эрик взглянул на рисунок. Удивился и, взяв его руками в перчатках, поднес к глазам поближе. Тщательно рассмотрел. Перевернул лист чистой стороной и на всякий случай внимательно изучил и ее.

— Неплохо. А где это ты?

Он предпочел увильнуть от ответа.

— И больше тебе нечего сказать?

— Тебе про что сказать: про бумагу или мелки… как там ее, пастель? Хочешь знать, где они сделаны и где куплены?

Он протянул руку и постучал пальцем по правому нижнему углу листа.

— Подпись, Эрик, подпись под названием!

— Ну художники, которые заканчивают всякие Школы и Академии, всегда подписывают свои рисунки… — Голос Эрика стихал, пока полицейский изучал подпись.

Он откинулся на спинку кресла, наблюдая за другом. Сказал ровно:

— Это не Торенц. Это не Агнази. Там нет ничего даже похожего.

Полицейский положил рисунок на стол, аккуратно расправляя загибающиеся концы.

— То есть…

— То есть ты продолжишь свое расследование — но уже в Северном княжестве. Отыщешь волчью семейку нашей художницы и назовешь мне ее фамилию. — Он растянул губы в улыбке. — Жаль, телеграфом тебе воспользоваться не удастся. В Вольфсбург его еще не протянули.

…Она ведь не только подписала рисунок неизвестным ему именем, но еще и позволила другому мужчине брать себя за руки!..

Полицмейстер кивнул, сворачивая рисунок и прикидывая сроки, за которые его агенты справятся с заданием. И мимолетно пожалел художницу — горе тому, кто пытается обмануть его друга!

Портрет был закончен.

Я сидела, сложив на коленях руки, и смотрела на портрет. Портрет смотрел на меня. Я знала, что, в какую бы я сторону ни шагнула, он так и будет следить за мной внимательными глазами — в зависимости от освещения то прозрачно-серыми, то глубоко-синими, как вода в обожаемой Каролем бухте. Можно было продолжать работать еще и дальше, улучшая и добиваясь окончательного совершенства. Можно было придать более глубокую перспективу фону за его спиной. Можно было…