С другой стороны, и поток мне раньше отклонять не приходилось. И люди меня на рельсы скинуть не хотели…

Голова кругом.

А Сергей, получается, тоже притягивает. Я как-то упустил его из своих размышлений. А ведь он должен понимать много больше моего. В любом случае, он — ключ.

В памяти всплыла искра, проскочившая между нашими ладонями. Блин, подумал я, искра эта неспроста, а если он меня таким образом инициировал? Я был в спящем, латентном состоянии, а он… И, конечно, как прорвало: люди, Светлана Григорьевна, Рита с поцелуями.

Я прищурился в пустоту. Вполне логично.

Значит, Сергей ищет сторонников. Иначе зачем еще инициировать? Чтобы одних стало больше, чем других. А другие — кто?

Я похолодел.

Так можно далеко зайти.

Все последующие попытки мои в чтении Френсиса были бесплодны. Забросив "покет", я думал, восстанавливал в памяти чуть ли не поминутно: разговор с Сергеем, барьер на переходе, зомби, сидящий на полу… Иногда мне казалось, что я очень близко подбираюсь к чему-то важному, но в результате сбивался с мысли, какой-то посторонний эпизод словно нарочно всплывал в голове, уводил в сторону…

Потом позвонила мама.

— Сынок, ты где? У тебя все в порядке?

— Все х-хорошо.

Я прикрыл телефон ладонью, чтобы приглушить шум поезда. Объяснять, почему я в метро, а не на работе, не хотелось.

— Как ноги? Не болят? Ты их массировал?

В этом вся мама. Десять тысяч вопросов в минуту.

— Д-да.

— Смотри, не забывай.

Я представил, как она, сидя на диванчике перед телевизором, грозит мне пальцем.

— Х-хорошо. Я с-сегодня п-попозже буду.

— Неужели девушка? — обрадовалась в трубку мама.

— Ну, м-мам…

— Все-все. Молчу. Береги ноги.

Я, вздохнув, отключился.

Как с мамой все сложно. Девушка — ее идея фикс. Я должен завести семью, я должен оставить потомство, мне и так уже к тридцати…

В общем-то она, конечно, права.

В три часа я поднялся в знакомое кафе и пообедал там картофелем с мясом. Никто на меня не смотрел. Не было и желающих подсесть. Я даже почувствовал некоторую обиду. Что — все? Кончилось притяжение?

Кровь отлила от головы к желудку, и оставшееся время до встречи прошло в тоскливой дремоте. Я снова сидел на скамейке и под шорох ног, гудки и стуки клевал носом. Думать ни о чем не хотелось. Смутные образы всплывали в сознании, перетекали друг в друга: мальчик, прижавшийся к стеклу, брошка-веточка в синих камешках-ягодках, медленно ползущие навстречу друг другу вагонные створки.

Под конец приснилась яма.

Я, оскальзываясь, полз по ее стенке вверх, а внизу волновались люди, их лица, похожие во тьме на японские театральные маски, бледными запрокинутыми овалами жались друг к другу, искривленные рты шипели, пустые глазницы напряженно ждали моего краха. Небо неровным кругом синело в вышине.

Падай! Падай! Падай! — звенел воздух.

И я, конечно, упал. Камень вырвался из-под ноги, пальцы какое-то мгновение еще цеплялись за малюсенькую трещинку, но потом…

Ах! — выдохнули рты.

Я люблю такие сны. За медленно тающий сладкий ужас. За облегчение, вытесняющее грудной холод. За мелкую дрожь еще не верящего в спасение тела.

Но больше — за то, что они в себе несут.

В отраженном, искаженном мире подсознания есть свой код. Тут главное — зафиксировать картинку, сохранить ее первозданной, без примесей додумывания, облагораживания, дорисовывания деталей. И понять.

Я открыл глаза.

Получается — что, боюсь?

Френсис лежал на полу, лениво шевеля страницами. С ним тоже случилось падение. Табло у эскалаторов делило восемнадцать на двадцать.

В горле пересохло, но подниматься наверх за водой или соком времени уже не было.

"Знаешь, — как-то сказал мне Виктор Валерьевич, — все люди боятся. У каждого человека — тьма-тьмущая причин для страха".

Я лежал на кровати, вымотанный, выкричавшийся, со сведенными, уродливыми ногами.

Только что я, саботировав массаж, устроил форменную истерику, выгибался бледной гусеницей, плевался слюной: з-зачем жить? з-зачем вообще все?

Я был такой дурак.

"Я раньше тоже боялся, — сказал Виктор Валерьевич. — Знаешь чего?"

Он отошел к окну, мимоходом качнув головой заглянувшей в комнату маме. Фигура его застыла на фоне вечерней уличной мглы — неестественно прямая, напряженная спина, седой затылок, пятно отраженного в стекле лица.

Сейчас я думаю, ему очень трудно было делиться со мной своим страхом. Я, ребенок, мог его не понять. Но он себя переборол.