— Конечно.

— Он тоже может выбрать все, что потребуется. Вам нужно только назвать себя, и Ашот Самсонович распорядится. А засим имею честь пожелать вам приятного вечера. Сергей Иваныч, проводи даму до машины.

…Эдуард Сергеевич Рощин всегда был зеркалом, если так можно выразиться, «новорусского» джентльменства.

В гостиничном номере я не обнаружила Воронцова, который давно уже должен был закончить принимать ванну. Зато нашла выразительную приписку в оставленном мною письмеце: «Женя, у меня тоже возникли небольшие дела. Буду часов в десять-одиннадцать. Саша».

Я скривила губы в недоуменной усмешке: обиделся, что ли? Конечно, я понимала, что у Саши Воронцова имеет место быть определенная доля инфантильности. Но чтобы так… да нет, наверное, в самом деле пошел прошвырнуться да в море окунуться. Ничего… придет.

Я упала с ногами на диван и, болтая приспущенной на носок туфлей, задумалась.

А думала я понятно о чем.

Потому что дело, в которое вовлек меня Рощин, да нет, чего уж душой кривить! — в которое вовлекла меня сама судьба, само течение событий, то плавных, то скачущих, как взбесившаяся кобылица, — это дело нравилось мне все меньше и меньше. Нехорошее дело. Нечистое. И та определенность: Костя Кальмар — злодей, Дима Калиниченко — продажная шкура, а Рощин со товарищи — жертвы, — эта определенность вызывала у меня смутный протест.

Отторжение.

Нет, не то чтобы я подозревала в чем-то Эдуарда Сергеевича. Нет. За все время нашего знакомства и обоюдовыгодного сотрудничества он показал себя честным партнером и приятнейшим мужчиной с изысканным стилем и великолепной манерой себя держать. Нет… просто я перебирала в памяти факты, штрихи, все нюансы этого дела, и слишком обманчивой казались однозначность и простота его: якобы по следу пустили киллера, он уже убрал Денисова, а теперь баламутит в Сочи и посылает дурацкие электронные записки, в которых приплетает мое имя.

Больше всего мне хотелось бы, чтобы записка оказалась неудачной шуткой самого Рощина — так сказать, поводом пригласить занятую другим мужчиной женщину на свое торжество. Но это полнейшая нелепица, что я прекрасно сознавала: во-первых, у Рощина и так баб хоть отбавляй, во-вторых, зачем такие сложности — пригласи он меня, я и так бы пошла.

Кальмар…

Наташка никогда не говорила мне, что у нее есть брат Константин. Что у нее есть брат Дима, я знала, но никогда его не видела. Вообще же у всех этих Калиниченко была странная семья: все живут порознь, разобщенные, друг с другом не контактируют, как будто живут на разных краях земли, а не в одном городе, пусть даже таком огромном, как Санкт-Петербург.

Хотя Наташка упоминала, что Дима вроде живет с матерью. Но ни Димы, ни матери Наташки я никогда не видела. Не говоря уж об этом загадочном Косте.

Что-то много у меня стало Друзей, вспомнилась забавная фраза Владимира Ворошилова на «Что? Где? Когда?»… — это когда Александр Друзь привел свою дочь Инну, пучеглазенькую и, кстати, довольно-таки бестолковую особу… То есть что-то много в последнее время стало всяческих Костей.

Костя Ковалев. Костя Калиниченко. Да еще сбоку настойчиво втесывался третий — Костя Курилов. Но это так — в порядке здорового воспоминания.

И все-таки: Ковалев и Калиниченко.

…Нет, я вовсе не увязывала их между собой и уж тем более не отождествляла. Боже упаси от таких злокачественных выводов. Рабочая версия должна быть чистой от всяких нервно-паралитических домыслов. Но что-то настойчиво роилось в моей голове, что-то настойчиво пыталось нащупать точки соприкосновения между этими людьми.

И эта слабость в поезде, когда я пила напитки, предложенные Ковалевым, Крыловым и Немякшиным…

И еще — интуиция… интуиция, развитая в «Сигме», разросшаяся до каких-то уродливых масштабов, при которых она порой вставала наравне с осязанием и обонянием, когда я чувствовала ткань событий, как чувствуют кончиками пальцев шершавую кору дерева, — интуиция будоражила. Ее ниточки, как паутина, оплетали мозг.

И надсадно бились, как полузадушенная в кулаке птица.

Нет, такого еще со мной не было! Вполне обычное дело об убийстве, шантаже и угрозах, а кровь кипит… как… как в пору первой влюбленности в шестнадцать лет.

Только со знаком «минус».

Жуть и мистика. Та-ак, госпожа Охотникова, пора бы вам выпить валерьяночки и не злоупотреблять алкоголем. Вот именно. Не злоупотреблять алкоголем.

— А не пойти ли мне в бар пропустить пару коктейльчиков? — громко сказала я и истерически засмеялась своей сообразительности.

…То ли это от отдыха и влюбленности, приправленных досадой, то ли… даже предполагать страшно.

Бар «Глориоса» находился неподалеку от моей гостиницы. Я посещала это заведение каждый раз, когда приезжала в Сочи. Несмотря на то что тут любили тереться представители и представительницы сексуальных меньшинств, я не обращала на них внимания: педерастам я не подходила по определению, а «розовые» дамочки кучковались по двое и нежно ворковали, не впуская в свой мирок никого и ничего лишнего.