На самом деле лучше сразу признать: приезд в Катманду — сплошное разочарование… Почему так? Трудно объяснить. Возможно, к концу трехмесячного странствия становишься менее восприимчивым, чем в первый день. Чувства притупляются, равно как и энтузиазм. Возможно, необходима постепенность, некая кривая взлета, позволяющая надеяться на лучшее. Есть, правда, еще магическая власть слов, чреватых мифами; мечта предписывает, и реальность обязана быть по плечу мечте. Бывают, однако, такие места, что не приносят разочарования: например, Акрополь, при первом же взгляде он понял, что перед ним нежданно воплощенное в мраморе чистое совершенство, и чувство это росло при каждом новом посещении Греции.

А вот Катманду совсем иное. Лучше сразу это признать. Хотя он ничего еще толком не видел, такое всегда чувствуется; города, как и книги, имеют свой запах, определяешь его мгновенно. Он не упрямец, возможно, он вернется к тому, что пока еще даже не впечатление. Ничего не увидел… Когда неторопливое такси катило его к отелю, он видел кругом только тени. Храмы, выплывающие из туманной дымки, мальчиков, шагающих в одиночку или группками. Внезапно в свете фары выступило лицо, лицо Христа, как бы высеченное в камне, лицо из далекого прошлого…

Пусть даже его поразило это лицо, он все равно чувствовал себя одиноким; ему уже приелось в одиночестве открывать города, пейзажи, даже тени. Ему вдруг почудилось, что Париж ужасно далеко. Тщетно он пытался себя убедить, что самолетом от Катманду до Парижа столько же, сколько от Рима до Парижа — поездом. Математические выкладки не способны рассеять душевного неуюта… Только зря теряешь время, носясь вот так по белому свету. Увидеть что-нибудь всего один раз — это все равно что просеивать песок сквозь сито. Хорошо еще, если, по счастью, застрянет камешек. Вот и все, что остается от утомительнейших путешествий. И никогда не сбывается то, чего ждешь. Забудешь пышность храма, а вот кафе под платаном врежется в память, заполнив собою пустоту.

Ему вспомнилось трехнедельное пребывание в клинике. Из-за какого-то сложного перелома. Окно палаты выходило прямо в парк. На пороге медлила весна. Впервые в жизни он ощущал такую острую близость с природой. Тамошние деревья стали его друзьями; он следил за неторопливым набуханием почек, как следят за первыми шагами ребенка. Каждый час имел свой особый запах; впервые в жизни он открыл для себя ароматы вечера. Эти двадцать дней можно смело отнести к самым счастливым в его жизни, к наиболее его обогатившим. Вселенная свелась даже не к размерам палаты — вставать ему еще запрещали, — а к размерам постели и столика у изголовья. И тем не менее весь мир принадлежал ему. Боже ты мой, как же ему тогда работалось! Особенно в первое время, потому что о его болезни узналось слишком скоро. Приходили посетители. Чтобы развлечь его, бедненького! Будто он нуждался в развлечении. Обложили его, словно крепость, как раз самые надоедливые, от которых он обычно худо-бедно умел отделываться. В конце концов он сдался на милость победителей. К счастью, с помощью врача в последние дни снова вернулось одиночество. И уж он сумел воспользоваться этой передышкой. Но не каждый же год ломаешь себе ногу или принимаешь твердое решение. В клинике он и закончил книгу об Индии. Конечно, пребывание в Индии весьма пригодилось. Не посети он тогда Индии, не написать бы ему той книги; тексты и документы, которыми он вдохновлялся задним числом, так и остались бы мертвым капиталом, но, высветлив личные воспоминания, сами от этих воспоминаний стали живыми, объемными; и все-таки лучшие страницы были написаны в Париже. Гораздо позже.

А сейчас поездка по Азии казалась ему длинным и утомительным маршем. И только. Расписанное по минутам путешествие, когда не скупишься на часы раздумья, шатания — короче, на то, что зовется потерянным временем. Сотрудник газеты, устраивавший поездку, очевидно, был связан с туристским агентством, организующим вояжи для американок, желающих «провернуть» Европу в восемь, а Африку — в двенадцать дней, с единственной целью привезти своим подружкам фотографии и открытки. Потом длинными зимними вечерами они будут комментировать их с ужасно ученым видом. А он по глупости не проверил. Потому что вообще никогда ничего не проверял — ни расписаний, ни счетов, — на то были другие. Вот и получилось, побоялся потерять час перед отъездом, а теперь целые три месяца пошли прахом. Реальность распалась, смешиваясь в уме с фантазией. Двенадцать недель, из которых десять уже прошло… и ни одного стоящего образа. Однако он знал, что, если «не потеряешь» день, или даже два-три, на случайные встречи, на приемы, которые ничего нового не открывают, но, возможно, распахнут двери в неведомый мир, путешествие как таковое будет окончательным провалом. Иной раз ему просто требовалось провести целый день у себя в отеле или даже в кровати. Чтобы поставить точку.

Он перелистал записную книжку с распорядком путешествия. Даже ее он швырнул в чемодан, так и не заглянув внутрь. До отъезда эти числа были пустым звуком. Отсутствие воображения? Равнодушие к завтрашнему дню, такому всегда далекому? А потом, то есть сейчас, было уже слишком поздно.

Он вдруг возненавидел этот город за то, что должен торчать здесь так долго. Может быть, недостаточно долго.

Все время что-то посещать, стараться попять, не говоря уже о встречах с людьми. С министрами — а они все как на подбор угодливы и малосведущи, — которые будут шпарить наизусть заранее зазубренные речи. Может, даже сам король соблаговолит дать Марку аудиенцию. Во всяком случае, придется просить аудиенции. А король этот, ему нет еще и пятидесяти и правит он уже десять лет, ясно, не откроет ему никаких государственных тайн. Что касается всего прочего — там видно будет… Вдруг Марку удастся что-то подглядеть, услышать… уловить нотку высокомерия или растерянности? Или даже искренности? Зачем настраиваться заранее на подозрительный лад?

Неделя в Катманду… Последний и окончательный этап, все прочее — мимолетные стоянки. Следующее путешествие надо организовать по своему выбору, устал он от этого нагромождения назойливых чудес, которыми полагается восторгаться, от этих новых людей, с которыми приходится встречаться. Возможно, что будущее путешествие окажется к нему милостивее. Разве нельзя выбрать страну, где нечего изучать, нечего открывать? И где ничего не происходит. Даже малой войны, даже местной революции. Бывает же такое. Но в том-то и беда; как раз туда журналистов и не посылают.

Известный репортер! Это звучало в те времена, когда были еще известные журналисты. А нынче… туризм. Хватит с него этих лжеоткрытий, этой живописности, одинаковой и в западном и в восточном полушарии, этих базаров, где все сплошная подделка — включая продавцов. А также и курильщиков опиума, охраняемых полицией. Хватит этих посольств, где его встречают с такой подчеркнутой вежливостью, что смахивает она на покровительственную жалость. Хватит этих послов, которые явно не скрывают своего удивления, что журналист, оказывается, не хам и при случае умеет щегольнуть в крахмальном воротничке и галстуке. Ей-богу, все это ему до чертиков опостылело.