У «первого великоросса» наблюдается не только сколиоз, но и остеохондроз с астигматизмом.

Академик Герасимов был прав, когда, реконструируя портрет Андрея Боголюбского, говорил о болезни шейных позвонков. Князь просто не мог согнуть шею. А летописцы упрекают его в гордыне за то, что он не кланялся послам и церковникам. Кивать головой — не мог, а гнуться в поясе государю — невместно.

Вот и сейчас он держит ножик поднятым на уровне глаз. И — на вытянутой руке. Возрастная дальнозоркость. Поэтому и щурится постоянно. Что воспринимается современниками как недоверчивость и подозрительность.

Нет, эти душевные свойства у него вполне выражены. Но когда все вокруг десятилетиями именно этого и ждут, то… дождутся. А сам-то он смолоду был парень весёлый, компанейский. Хотя и псих.

Я уже говорил о том, что весьма мелкие особенности внешности человека могут определить его жизнь. И не его одного, но и целого государства, многих народов на несколько столетий.

Парочка маленьких деформированных косточек — шейных позвонков — заставляли Андрея держать голову несколько запрокинутой. Что, в рамках данной этно-культурной общности воспринималось как высокомерие.

Окружающие, в соответствии со своими сию-эпохными и сию-местными стереотипами поведения, где кланяться нужно непрерывно, отвечали на эти собственные эмоции — враждебностью к князю.

Андрея не любили, над ним постоянно издевались. «Экий дурень — до седых волос дожил, а ума не нажил. Своего удела нет — отцовым умом живёт». Андрей стал самостоятельным князем в 46 лет — Долгорукий не давал сыновьям уделы в Суздальской земле.

Всеобщая неприязнь звучит и в событиях, последовавших после его смерти, когда его голое тело выбрасывали из окна терема, когда оно три дня валялось на паперти церкви, когда окрестные жители кинулись грабить Боголюбово и громили не только княжий терем, но даже и мастеров князя.

Постоянная враждебность окружающих вызывали у этого умного, сильного человека зеркальную реакцию: раздражительность, озлобление, подозрительность.

Ему было чем гордиться: и военной храбрости, и государственного ума, и заботы о процветании подданных он проявлял немало. В ответ же получал насмешки и шипение, издевательства и измены. Получив власть, он стал отвечать на них… резко.

Отторгаемый и собратьями-князьями, и народом, он был вынужден искать опору в боге. И кинулся в православие. В самом его язычески-материальном варианте.

Противопоставление себя обществу, казни и жестокость, ожидание и поиск измен, вера в собственную богоизбранность, но не радостная, праздничная, а мучительная, кандальная, само-возвеличивание и само-бичевание, самодурство и самодержавие… Созданный Андреем образ жизни, образ мышления будет столетиями воспроизводиться на Руси.

Это именно его традиция, почти полностью не совпадающая с традициями его отца — Долгорукого и деда — Мономаха. Носителей генов Андрея на Руси не будет. Но именно его манеры станут нормами поведения русских правителей. Шаблонами, стереотипами восприятия и мышления. Элементами фольклора, истории… национального сознания.

Просто — «парочка маленьких деформированных косточек»…

А пока, не задумываясь о «грядущем величии России» он просто злобствует. Ну на кой чёрт загонять княгиню с прислужницами на голые доски?! Мелочность какая-то вздорная…

— А бить этим ворогов — вот так.

Я выдернул из-под полы другой нож и метнул в стену.

Всё произошло мгновенно, нож прошёл между князем и каким-то боярином, мимо двух слуг на заднем плане и вошёл в бревно. Никто даже не рыпнулся.

Кроме Андрея — он, хоть и увидел клинок уже в полёте, единственный их всех успел сделать полуоборот и уйти в сторону, цапнув рукоять своего меча. Но не вытащить: в руке рассматриваемый мой ножик — меч не ухватить.

— Вот так это делается. Вели слуге какому вытащить.

Кажется, только сейчас до окружающих начало доходить, что их господина мало-мало не убили. Посреди толпы воинов и охранников, у всех на виду.

Доходило постепенно и с задержкой. Первым, как ни странно, среагировал Андрей. Реакция с годами у людей ухудшается, но пока молодёжь из слуг ещё стояла, рот раскрывши, Андрей выдохнул ноздрями при плотно сжатых челюстях. И, останавливая взмахом руки кинувшихся ко мне опростоволосившихся «бодигарднеров», негромко вынес вердикт:

— Ловок.

Понаблюдал за усилиями отрока-слуги, пытавшегося вытащить нож из стены — ребята, это вы в гостях, а меня на этом крыльце уже убить пробовали, я все трещинки в здешних брёвнах знаю. А поскольку мечу ножики и в горизонтальной плоскости, то вогнать снаряд аж… короче: «по самые нидерланды».

— Ловок изрядно.

— Весь в меня. Мои-то стрелки твоих-то завсегда, как белку, в глаз били.

Вот только мне боевых мемуаров сейчас… Дурак! Аким тебя из-под расправы вытаскивает, «стрелки переводит» — себя подставляет! Высказался-то он… убойно.