— Да, — ответил я, открывая дверь автобуса, — теперь вы можете выйти и даже сфотографировать наш GBT, поскольку, как я вижу, рабочие уже закончили на сегодня покраску тарелки, но еще спускаются по лестницам. К тому же, гляньте на запад — там словно специально для вашей фотосессии сразу три воздушных шара поднялись с горнолыжного курорта Snowshoe Ski Resort. Зимой на этом курорте катаются на лыжах, а летом…

Не дослушав меня, девчонки выскочили из автобуса и стали позировать друг другу на фоне исполинского телескопа и трех разноцветных воздушных шаров, полеты на которых вошли в моду последние пару лет. Впрочем, мне показалось, что, выпячивая свои грудки, забрасывая за спину волосы и отставляя округлые попочки, они позируют не только друг другу, но и мне. И если бы через десять минут мне не нужно было возвращаться к своей основной работе (за рулем экскурсионного автобуса я оказался сегодня лишь потому, что Макс Холм, экскурсовод нашего Астрономического музея, умчался в Харрисонбург к зубному врачу), я бы нашел возможность предложить этим цыпам более романтичную, на воздушном шаре экскурсию по нашему округу Покахонтас. Сверху действительно открывается совершенно изумительный вид на наш радиотелескоп, окружающие его зеленые горы и восемь рек, стекающих с этих гор в вирджинские долины. Да, я знаю, что такие пассы не очень кошерны с моральной точки зрения и — главное — с последнего сиденья автобуса, где расположилась престарелая супружеская пара. Но когда тебе сорок четыре и ты месяцами живешь вдали от семьи (моя Кэт на том побережье работает в больнице Sunny Pine в двухстах милях на север от Лос-Анджелеса, а я тружусь вахтовым способом — месяц дома, два в Грин-Бэнке, а как еще выжить при этой чертовой безработице?), то хочешь — не хочешь, а будешь заглядываться на любых цыплят и даже на уток, забредающих порой в наш астрономический заповедник Jurassic Park. При этом я вовсе не собираюсь изменять жене, а, наоборот, месяцами находясь в двух тысячах миль от Кэтти, горжусь своей супружеской верностью. Но посмотреть… Впрочем, женщины этого не понимают. Однажды, сразу после свадьбы, мы с Кэтти зашли в ресторан, а навстречу нам, выходя из ресторана, шла какая-то пара. Мы разминулись с ними, не сказав друг другу ни слова, но едва сели за столик, как Кэтти устроила мне чуть ли не скандал за то, что я якобы как-то особенно посмотрел на ту женщину. А как я на нее посмотрел? Если я люблю свою жену, неужели я должен выколоть себе глаза и не замечать других красивых женщин?

Тут я увидел, что на часах 12.45, и маляры, как я сказал, уже спускаются по лестницам крутых станин GBT. Вообще-то на покраску пластин всей его антенны-тарелки, равной по площади олимпийскому стадиону, требуется пятнадцать лет. А поскольку срок годности особой теплорассеивающей краски, которой покрыта тарелка, тоже пятнадцать лет, то, дойдя в покраске до одного ее конца, приходится начинать эту покраску с другого. Оставляя при этом максимальное время основной работе телескопа, то есть сбору радиоволн нашей и всех остальных галактик…

Проводив взглядом воздушные шары, удаляющиеся в небо от Snowshoe Ski Resort, я завел мотор, и мои (впрочем, какие уж тут мои?) барышни и остальные туристы потянулись в автобус.

В 13.00 включали GB-телескоп, и я был обязан занять свое рабочее место астрометриста.

Итак, был, как вы уже поняли, обычный сентябрьский день. Наспех перекусив в кафетерии, я в 13.00 поднялся к своему кабинету на втором этаже нашей обсерватории и — удивленно замер на месте. Обе острогрудые цыпы стояли в коридоре у стендов с портретами отцов-основателей радиоастрономии и фотографиями открытых нами дальних областей Вселенной, а у двери моего кабинета маячил пятнадцатилетний Сидней Бэрроу, мой подопечный из харрисонбургской гимназии, наблюдающий за ORW-719/15 пульсаром. Поскольку в рейтинге американских школ школы Западной Вирджинии издавна находятся почти на последнем месте, наш губернатор решил повысить школьную успеваемость программой «каждому школьнику по пульсару», и теперь все сотрудники нашей обсерватории стали школьными «менторами» и имеют по дюжине, а то и больше, подопечных юных астрономов. Но какого черта этот худой, как циркуль, Сидней приперся в учебный день из Харрисонбурга в Грин-Бэнк и что здесь делают эти цыпы?

— Здрасьте, мистер Виндсор! — нервно метнулся ко мне Сидней, одетый, несмотря на жару, в рубашку с длинными рукавами и плотные джинсы. Он был явно взволнован, даже его рука, которую я пожал, была влажной от пота.

— Привет, — сказал я. — Что случилось?

— Можно мне поговорить с вами?

— Конечно. Ты уже говоришь. — Я открыл дверь своего кабинета, краем глаза следя, как две цыпы заинтересованно подходят к нам поближе. — Заходи. Эти красавицы с тобой?

— Да. Но… — Он замялся. — Я должен поговорить с вами наедине.

И он метнул в них таким взглядом, что они тут же отпрянули назад, к космическим стендам.

Дивясь про себя его власти над этими красотками (и даже позавидовав ей), я вошел в кабинет, сел к своему компьютеру и показал Сиднею на соседний стул.

— Садись. Значит, группу поддержки мы не приглашаем?

— Нет. — Он сделал небрежный жест рукой и смахнул со лба пепельную челку, куда по новой молодежной моде было вплетено птичье перо. После чего открыл перекинутую через плечо холщовую сумку и достал какие-то бумаги. — Мистер Виндсор, как вы знаете, я наблюдаю пульсар ORW-719/15.

— Да, знаю.

— На расстоянии семнадцати миллионов световых лет…

— Да, я помню. И что?

— С одним импульсом…

— Конечно.

— Но у моего пульсара не один импульс, а два!

— Ну, это бывает. Редко, но… Дело в том, что пульсар — это, как ты знаешь, взорвавшаяся звезда. При взрыве она разлетелась, а ядро сжалось в миллионы раз и продолжает вращаться, и от магнитной оси его вращения исходит радиоимпульс, который и ловит наш GBT. Но иногда ось пульсара так смещена, что импульс цепляет нашу тарелку не один раз, а дважды, и тогда на астрометрии получается как бы два импульса. Понимаешь?

— Ага. — Сидней кивнул, всем своим тонким лицом показывая плохо сдерживаемое нетерпение. — Но посмотрите сюда, мистер Виндсор. — И он развернул передо мной рулон бумаги с графиком, похожим на обычную кардиограмму. — Вот эти импульсы. Они не такие, как у других пульсаров. То есть амплитуда разная — видите? И через неравные промежутки…

Действительно, на «кардиограмме» были видны неравные промежутки между разными по величине импульсами этого ОRW-719/15. Я заинтересованно взял в руки рулон. Дело в том, что гигантская тарелка нашего телескопа GBT ежесекундно снимает из космоса такое количество радиоволн, что проанализировать весь этот поток информации невозможно, даже если бы в нашей обсерватории было не восемь таких астрометристов, как я, а восемьсот. И потому из всего потока мы берем в обработку только информацию с тех сегментов небесной сферы, которые имеют отношение к конкретным задачам, поставленным нам НАCА, Агентством метеонаблюдений или другими космическими центрами. А весь остальной нерасшифрованный массив поступает в самое широкое пользование всем желающим, включая вирджинских школьников. И потому…

— Ты уверен, что твой принтер в порядке? Возможно, он просто дергает бумагу.

— Нет, мистер Виндсор. — И Сидней развернул еще три рулона. — Вот принт еще с трех принтеров. Не моего домашнего, а школьных.

— Н-да, странно… — сказал я. — Ну, хорошо, оставь это мне, я разберусь после работы. Это же принты месячной давности. Чтобы их проверить, мне нужно залезть в банк памяти GBT.

И я стал сворачивать рулоны, показывая Сиднею, что аудиенция окончена.

Но он даже не встал со стула.