«Осмнадцать лет я яд ношу с собой» — говорит Сальери (у Пушкина Моцарт и «Реквием» сочиняет за 18 дней).

Но главное у Моцарта — недоступный мир в опере-мистерии самым невообразимым путем лишается своей таинственности в глазах профанов. Прообразом Зарастро был Игнатий фон Борн, сакральный учитель Моцарта, «умерший в 49 лет в страшных конвульсиях летом 1791 г.»… В 18 жрецах царства Зарастро Моцарт намекает на 180 членов своей венской ассоциации. На титульной гравюре к первому либретто «Волшебной Флейты» — слева под колонной Гермеса (Тота) лежит мертвец, здесь же 8 аллегорий Меркурия (исполнитель Игнац Альберти умер в 33 года в 1794 г.). Вспомним, что Моцарт умер в 35 (5*7).

Когда в начале II действия Тамино является на северной стороне храма, это намек на царство мертвых, искомое «на Севере», но и перекличка с каббалистической книгой Бахир (параграф 109): «С Севера растворяется зло». Тамино же царский отпрыск, которому уже по роду написано одолеть Зарастро (более чем прозрачное указание на источник гибели). И все же пародируемая ситуация ведет, по Моцарту, к величественной смерти: «Кто этот путь лихой пройдет без роздыха, очистится огнем, водой, землей и воздухом. И если смерти страх преодолеет сам, то из земли поднимется он к небесам. И таинство Исиды там узря, он посвятит им полностью себя».

«Умереть» и «посвятиться» в греческом языке имеют один корень. Когда в финале I действия Тамино избирает храм мудрости, то это «ход к матерям», Дорога в царство мертвых, поскольку число 8 — символ и вечного возрождения. Знаком его является двойной квадрат, ведь и само число 8 составлено арабами из двух стоящих один на другом квадратов. А поставленные рядом друг с другом эти квадраты дадут прямоугольник — храм мудрости и царство мертвых одновременно (комната мертвых, хранящая мумию фараона, представляет собой чистый двойной квадрат).

Не зря в церемониях такого рода музы играют главную роль: в октаве 8 звуков. И в опере это число 8 последовательно и неуклонно «набирает в цене». Гермес — Тот — Меркурий изобрел арфу и флейту: и золотая волшебная флейта вручается принцу в 8-й сцене [32] . Зарастро говорит в 8 местах и поет в сумме 180 тактов. Хоры в 8 сценах. Испытание огнем и водой (как последняя стадия земной жизни) происходит в 28-й сцене II действия. И под высокой стеной Гермеса, что изображен на гравюре к первому либретто — лежит мертвец. Круг замкнулся. Посвящение в «Волшебной флейте» чисто египетского толка: обожествление мертвого.

Еще А. Розенберг догадался, что «Волшебная флейта» основана на редкой геометрии, что это пирамида из символов и чисел, вершина которой в ритмике света, где субдоминанта — 3, а доминанта — 18.

Если грек посвящается, что равняется таинству инициации живого, то в Египте испытуемый подвергается смерти, он приносится в жертву. И именно через добровольное пожертвование собственной жизнью достигается более высокая жизнь в более высоком мире.

У Пушкина в 1830 г. появляется тема «яда», усиливающаяся к 1831 г. (проскальзывает в «Скупом рыцаре» и врывается даже в любовную лирику — «Паж или 15 год»). Особо остро и прямо она очерчена в «Анчаре». Нельзя не отметить такую деталь: с 1832 по 1876 гг. в стихотворении значилось вместо «царь» — («И царь тем ядом напитал свои послушливые стрелы») — «князь». Думали, цензура заменила. Оказалось — сам Пушкин.

К 1828 г., получив высокое посвящение, Пушкин уже образно отразил саму суть «яда» — вселенскую — «Анчар, как грозный часовой, стоит — один во всей вселенной»; соотношением его с «князем» Пушкин почти отождествил царя с «Анчаром», космократора, беспрерывно требующего «яда». Почему же именно в строгом смысле «яда»?

Только в последние годы XX века «ртутные ритуальные отравления стали связывать с эффектом „сверхпроводимости“». Известно и учение о том, что сохранение в «нетлении» тел фараонов (которым в последние годы жизни жрецы тоже медленно давали ртуть) связано с тем, что свою функцию мирового гармонизатора фараон выполняет и после земной жизни, взаимодействуя со своим телом-сверхпроводником. Так что отравить клопомором означало убить человека, а ртутью — причислить его «к богам».

19 октября 1831 г. Пушкин прямо пишет по поводу смерти Дельвига: «Мнится, очередь за мной». Он говорит устами Моцарта: «Представь себе… кого бы? Ну, хоть меня — немного помоложе [33] , влюбленного — не слишком, а слегка — с красоткой, или с другом — хоть с тобой — я весел… вдруг: виденье гробовое, внезапный мрак иль что-нибудь такое». Пушкин отдавал себе отчет, хотя и гнал ту мысль, боролся с нею, что «акция», коль будет проведена, то по полной программе. Сальери о Моцарте говорит крайне двусмысленно: «Быть может, новый Гайдн сотворит великое, — и наслажуся им». О судьбе «старого Гайдна» и его головы (как и Моцарта) Пушкин, безусловно, знал или догадывался. У Нащокина Пушкин, пролив на стол масло, испугался и сказал: «Ну, я на свою голову, — ничего».

Умереть в расцвете славы, перед женитьбой, узнав так много? Неудивительно, что из всего творчества Моцарта ввел свою трагедию мелодии именно из его «антисистемных» произведений — «Свадьба Фигаро» и «Дон-Жуан» (строки из оперы Пушкин взял эпиграфом и к «Каменному гостю»). Внутренний диалог Пушкина прорывается в словах Сальери — «Когда великий Глюк явился и открыл нам новые тайны (глубокие, пленительные тайны), не бросил ли я все, что прежде знал, что так любил, чему так жарко верил, и не пошел ли бодро вслед за ним безропотно, как тот, кто заблудился…»