Шрифт:
– Ну-ко, отойдите подальше! Ненароком с руки сорвётся!
Хотя знал, конечно, что не сорвётся.
Мальчишки с притворным визгом брызнули прочь. Короткий взмах, лёгкий пробный бросок… Топор выпорхнул из ладони, пять-шесть раз обернулся в воздухе, вернулся и лёг, как приклеился, в подставленную ладонь. Мальчишки одобрительно загудели.
– Ещё кинь, дядя Бусый!
– Цыц, мелюзга! Шишки сосновые кидайте!
Сочтя, что забаву следовало всё-таки прекратить, Бусый сунул топор за пояс и оглянулся на Осоку с Сыном Медведя.
Тот сидел к нему боком, в Колояровой рубахе и сам до того похожий на Колояра, что защемило сердце. Осока держала его за руку и что-то говорила ему. Убирала с его лица волосы, падавшие на лоб.
Она даже не заметила, как Бусый подкидывал топор. Если бы заметила, крику было бы, хоть уши затыкай.
Не закричала…
Бусый почувствовал себя лишним.
«Как птица крылом… – всплыло в памяти предупреждение Лося. – Если вовремя не отпустишь…»
Бусый повернулся и пошёл, куда глаза глядели. Не побежал, как когда-то, хватит, набегался. Душа, что ли, становилась крепче.
Ноги сами собой вынесли его на Белый Яр.
Белый Яр
Сказать, что это была страшная круча, значит ничего не сказать.
Течение Крупца билось здесь прямо в берег, стремилось подмыть его и обрушить, но мало что получалось. Белый Яр не был сплошной каменной плотью, но на памяти бабок и дедов он не менялся. Так и выдавался в Крупец, словно исполинский корабль, и бывало, что макушку его скрывали низкие осенние облака.
А внизу лежал омут. И был чем-то вроде отражения высившейся над ним кручи.
Надо полагать, у омута имелось дно, но измерить его глубину пока никто не сумел. Дотошные озорники спускали вниз камень на верёвке, но верёвки кончались, а дна всё не было.
Берег здесь был всюду обрывистый, зимой его поливали водицей и скатывались на саночках вниз. Летом молодые Белки забирались на Яр и сигали с него в воду.
Особая удаль требовала это проделывать, когда внизу плавал туман, и казалось, что прыгаешь в облака.
Соседи Зайцы полагали эти прыжки придурью, Белки утверждали, что Зайцы им просто завидовали. Парень, сумевший побороть страх и слететь к воде с головокружительной – ошибёшься, вода твёрдым камнем покажется! – высоты считался по-настоящему взрослым, достойным внимания девок.
Тот, кто умел всё сделать правильно и как гвоздь войти в гладкую воду, после оглушающего удара попадал в зеленоватый мрак, в другой мир, где не слышны были крики товарищей, а голову сдавливал железный обруч и в уши втыкались острые иглы.
Бусый впервые прыгнул с Белого Яра лет в восемь. Тогда он был глуп и ещё надеялся стать виллином, а значит, ему не пристало бояться никакой высоты. Он пришёл на Яр в одиночку, что было глупо вдвойне, и, просвистев-прощебетав свой призыв воображаемому симурану, с разбегу, ласточкой воспарил над туманом.
И иголкой пронизал воду, даже не зелёную, а совсем чёрную в косом свете заката.
Испугался он, кажется, только потом…
Взрослые, конечно, дознались, и мать его выпорола. Правильно выпорола. Дурень, виллином быть посягал. А на деле оказался даже и не Белкой, так, в поле обсевком. [35] Никому не нужным.
К матери, что ли, пойти, чтобы ещё настегала…
Бусый сидел на самом краю, свесив ноги со скалистого обрыва. Наблюдал за плывущими по большой весенней воде ветками, сучьями, щепками и прочим лесным мусором. Глядел бездумно, почти как Сын Медведя, чья душа всё ещё пребывала в Безвременье, никак не хотела выходить оттуда на свет.
35
Обсевок – место на ниве, по оплошности или иной причине обойдённое во время сева, оставшееся пустым. В современной речи выражению «в поле обсевок» соответствует «прореха на человечестве».
Постепенно разлетелись все мысли, тело как будто таяло, плавясь воском под ласковыми лучами солнца, растворялось в окружающем мире, становилось частью его.
«Вот бы так и раствориться совсем, а? То-то было бы хорошо…»
…Взгляд с небес! Опять, второй раз уже за сегодня, Бусый почувствовал в небе тень. Ту, что искала его. Искала, как он понимал, с нечеловеческим упорством.
«Да провалилась бы ты. Не буду прятаться… Хочешь увидеть меня? Ну, смотри…»
Мальчишка равнодушно поднял к небу глаза. В самом деле встретился с жутким, слепым, неживым взглядом. И птица почти сразу исчезла. «Если посмотреть страху прямо в глаза…»
Он посидел ещё, продолжая растворяться в тёплом золотом свете, а потом у него в ушах зазвучала песня. Не птичья, не далёкая человеческая. Подобных песен он никогда раньше не слышал. Может, так поют ветра в небесах, на страшной высоте, подвластной лишь симуранам и гордым орлам. Звуки обволакивали, уводили куда-то далеко, в мир, очень похожий на настоящий, но в котором не было место для горя и смерти, в котором царила радость и сбывались мечты…
Неизвестно почему, но Бусого это насторожило. Даже вспомнилось окно в болотной трясине, заросшее весёленькими цветами. Когда всё очень уж ладно, гладко и складно, следует остеречься. Кто-то мягко стелил ему, да вот каково будет спать…