— Ни к чему дважды делать одну и ту же работу, — заявил капеллан, очевидно, не замечая иронии своего высказывания.

Они наполнили корзины под наблюдением дьяконов, которые были необыкновенно злы — капеллан угрожал заставить их работать. Макс застонал, поднимая свою корзину, хотя он оставил в ней как можно больше пустого места. Еще несколько таких дней убьют его. Он может умереть уже сегодня.

Историк, проходя мимо, взял один камень из корзины Макса и переложил его к себе. Во время подъема на холм и на повороте дороги адареец несколько раз забирал у Макса камни, проходя рядом или давая ему пройти мимо себя. Во время последнего подъема перед началом долгой дороги к морю он запел.

— Звучит ужасно, — сказал Макс. — Разве у вас на Адаресе не открыли генов абсолютного слуха?

— Ну, давай, Макс, подпевай.

Он начал петь снова, и остальные подхватили песню, начав с начала после того, как закончились приключения тостера и его собаки. Они преодолели путь до моря довольно быстро. Василий, отвечавший за их команду, шел в конце колонны, в такт песне хлопая своей трубой по камням. Охранник ехал на мотоцикле параллельно тропе, положив ружье на колени. Двое солдат вышли в море на лодке. Они отыскали понтонный причал, подтащили его обратно к камням, привязали и теперь плавали вокруг, наблюдая за заключенными.

Макс и его товарищи доползли до края мола и опорожнили свои корзины. Камни, булькая, погружались в воду и медленно шли ко дну. Макс отступил в сторону, давая другим дорогу. Пока он стоял так, держа корзину за впившуюся в ладонь проволочную ручку, и смотрел, как солнце сверкает на воде, с которой ветер согнал водоросли, этот вид почти показался ему прекрасным. Интересно, добралась ли Мередит до их укрытия? Он не появлялся дома так долго, столько лет — на самом деле, почти все время после их свадьбы, — что уже сомневался, что она скучает по нему. Если вообще жива.

Историк прикоснулся к плечу Макса, затем прошел мимо и ступил на понтон, и тот, потеряв равновесие, закачался на волнах. Перебросив корзину через плечо, адареец продолжал мурлыкать себе под нос дурацкую песню о тостере. Макс улыбнулся и открыл рот, чтобы сказать, что на сей раз водорослей нет и обратно тащить нечего, словно только что обнаружил это радостное обстоятельство.

А потом он заметил, что корзина адарейца еще полна камней — там были и его собственные, и половина ноши Макса.

Адареец сбросил ее с плеча, взмахнул ею над водой один раз, еще один.

— Ты что? — окликнул его Макс.

На третий раз адареец выпустил корзину, и она, описав дугу, с глухим всплеском ушла под воду. Проволочная петля, обмотанная вокруг запястья адарейца, увлекла его в море.

Василий, первым оказавшийся на краю мола, начал ругаться и панически метаться туда-сюда. Когда старик, прибежавший следом, отшвырнул корзину и собрался нырять в воду, Василий сбил его с ног своей трубой и пинками отшвырнул тело к берегу.

— Мы здесь главные! — заорал он. — Это не вы решаете, когда вам дохнуть, это мы решаем! Все пошли отсюда, обратно на поле!

Он бегал взад-вперед вдоль строя и осыпал изможденных адарейцев ударами, если они шли недостаточно быстро. Охранник подъехал к заключенным вплотную, держа оружие наготове, явно горя желанием начать стрелять. Макс съежился, закрыл голову руками и спотыкался всю дорогу, пока они не добрались до лагеря.

Той ночью погребальная песня адарейцев звучала снова и снова, неумолимая, словно рассвет. Видя их горе, Макс подумал, что он, наконец, понял их.

Ему всегда казалось, что он слышит лишь половину их разговоров. Они свободно общались с помощью феромонов, обостренные чувства помогали им воспринимать едва заметные жесты и мимику. Даже в темноте, не разговаривая вслух, они никогда не были одиноки. В этом смысле они кардинально отличались от людей.

Макс сидел на койке, прислонившись спиной к стене, чтобы как можно дальше отстраниться от адарейцев. Но он чувствовал запах их горя, запах, который невозможно было описать — он напомнил Максу о морской воде и можжевельнике.

Сначала он удивился тому, что они рыдали и рвали на груди одежду: ведь в его первый день в лагере еще одного адарейца убили, того, которого задушил Василий. Тогда никто не пел погребальных песен.

Но потом он понял из их разговоров, когда они пытались утешить друг друга, что они скорбели не о смерти — смерть была неизбежна — но о самоубийстве. О том, что историк выбрал одиночество и отверг остальных.

Макс зажал уши, но песнь все-таки доносилась до него. Натянул на голову одеяло, но и это не помогло.