Двойная дуэль состоялась 24 ноября на Волковом поле. В поединке между Шереметевым и Завадовским секундантами были Якубович и Грибоедов. В поединке между Якубовичем и Грибоедовым секундантами были известный бретер Каверин, приятель Пушкина и также упоминающийся в «Евгении Онегине», и Богдан Ион, воспитатель Грибоедова.

Первым по жребию выпало драться Шереметеву и Завадовскому. Стрелялись с восемнадцати шагов, назначив барьер на шести. По воспоминаниям современника, Андрея Жандра, все происходило так: «Когда они с крайних пределов барьера стали сходиться на ближайшие, Завадовский, который был отличный стрелок, шел тихо и совершенно спокойно. Хладнокровие ли Завадовского взбесило Шереметева, или просто чувство злобы пересилило в нем рассудок, но только он, что называется, не выдержал и выстрелил в Завадовского, еще не до-шедши до барьера. Пуля пролетела около Завадовского близко, потому что оторвала часть воротника у сюртука, у самой шеи. Тогда уже, и это очень понятно, разозлился Завадовский. „Ah! – сказал он. – II en voulait a ma vie! A la barriere!” („Ого! Он покушается на мою жизнь! К барьеру!”) Делать было нечего. Шереметев подошел. Завадовский выстрелил. Удар был смертельный – он ранил Шереметева в живот!»

Раненый Шереметев «несколько раз подпрыгнул на месте, потом упал и стал кататься по снегу», или, по другому источнику, «нырять в снегу как рыба». Каверин подошел к нему и сказал: «Что, Вася? Репка?» – имея в виду, в ироническом смысле: «Что же? Вкусно ли? Хороша ли закуска?»

Дуэль Якубовича и Грибоедова была отложена.

Шереметев на следующий день умер.

Он был погребен на Лазаревском кладбище Александро-Невской лавры. Перед смертью он просил позвать Грибоедова, попросил у него прощения и помирился с ним. Благородный отец Шереметева, зная характер и образ жизни сына, просил императора помиловать всех участников дуэли. Александр I согласился с этим: в указе было сказано, что Завадовский стрелял, защищая свою жизнь. После этого Завадовский был отправлен в Англию, а Якубович, признанный главным зачинщиком дуэли, на Кавказ. Грибоедов был назначен секретарем в персидскую миссию. Говорят, что поэту впоследствии постоянно являлся образ страдающего от ран и умирающего Шереметева.

Ехать в Персию надо было через Тифлис, где служил Якубович. 23 октября состоялась незавершенная часть дуэли. Якубович прострелил Грибоедову левую руку, а тот стрелял мимо. Позже Якубович подло хвастал, что он специально метил в ладонь, так как ему хорошо было известно об увлечении Грибоедова музыкой, и эта рана должна была помешать его противнику впоследствии играть на фортепиано.

Грибоедов погиб в Тегеране 30 января 1829 года. Разъяренная толпа разгромила русскую миссию, и тело Грибоедова смогли опознать лишь по скрюченному из-за старой раны левому мизинцу…

Якубович после декабрьского восстания был сослан в Сибирь, где умер в 1845 году.

Авдотья Истомина, оставив через двадцать лет театр, вышла замуж за отставного актера Павла Экунина, первого исполнителя роли Скалозуба в грибоедовском «Горе от ума». Она умерла от холеры в 1848 году.

Граф Завадовский более ничем не прославился и мирно умер в 1856 году.

Елизавета Дмитриева родилась в небогатой дворянской семье в 1887 году. С 7 до 16 лет она болела туберкулезом костей и осталась на всю жизнь прихрамывающей. Закончила с золотой медалью Василеостровскую гимназию, а в 1908-м – Императорский женский педагогический институт сразу по двум специальностям: средневековая история и французская средневековая литература. В университете она прослушала курс по испанской литературе и старофранцузскому языку и отправилась учиться в Сорбонну, где в парижской мастерской Себастьяна Гуревича познакомилась с молодым поэтом Николаем Гумилевым. Она была совершенно очарована им и долго в письмах вспоминала эту встречу.

Гумилев вскоре вернулся в Петербург и поселился на Гороховой. В это время он был весьма частым гостем в «Башне» Вячеслава Иванова на Таврической, 25. Здесь по средам собиралась литературная богема. В этом же доме жил Максимилиан Волошин с женой. И как-то он привел в «Башню» свою знакомую Елизавету Дмитриеву. Дмитриева и Гумилев сразу узнали друг друга, и она вспоминала об этом так: «Он поехал меня провожать, и тут же сразу мы оба с беспощадной ясностью поняли, что это „встреча” и не нам ей противиться».

Вскоре Волошин пригласил Гумилева и Дмитриеву к себе в Коктебель. Здесь Гумилев начал воспринимать поэтессу более серьезно, но она серьезно относилась уже лишь к Максу Волошину. И попросила Гумилева уехать. Он, досадуя, подчинился этому «женскому капризу».

А осенью 1909 года в журнал «Аполлон» пришло письмо в конверте лилового цвета. Внутри были мелко исписанные листки в траурной рамке со стихами. Вместо подписи стояла буква «Ч». От листков пахло духами, а в конверт были вложены засушенные растения. Стихи были талантливые и произвели на редакцию впечатление. Но еще большее впечатление произвела приславшая их таинственная незнакомка. Черубина де Габриак была немедленно объявлена поэтессой будущего, а ее строки опубликованы на страницах «Аполлона».

Весь «Аполлон» ждал телефонных звонков Черубины. Звонила она редко, говорила сексуальным голосом, рассказывала, что ей восемнадцать лет, она испанка, получила строгое воспитание в монастыре и живет под надзором отца-деспота и монаха-иезуита, ее исповедника. Выяснилось, что у нее бронзовые кудри, бледное лицо, ярко очерченные губы…

Гумилев пытался назначить ей свидание, Константин Сомов мечтал написать ее портрет и был готов приехать для этого к ней домой с завязанными глазами… Но незнакомка тщательно сохраняла свое инкогнито. Она говорила, что ее сотрудничество с «Аполлоном» может быть только эпистолярным.