Шрифт:
И все осталось по-прежнему.
…Под Новый год Костя пришел к Кузнецовым принаряженным, а главное — при галстуке. Правда, галстук на этот раз был однотонный, только в одном месте перехвачен наискось двумя блестящими полосками. От Кости на версту несло цветочным одеколоном.
— Опять фотографироваться собрался? — спросил Иван Артемьевич, ухмыльнувшись.
— Нет, — ответил Костя. — К вам пришел.
— Уж не за картошкой ли своей в таком наряде? — осведомился Иван Артемьевич.
— Нет. Надежду сватать пришел…
На кухне чем-то поперхнулась и закашлялась Анна Матвеевна.
8
На новое беспокойство в своем доме Иван Артемьевич старался не глядеть. Заметил только, что его супружница не то повеселела, не то тронулась маленько.
Может быть, потому и спросил в поездке Костю:
— Слышь, Костя, а как это ты сподобился свататься-то?
— Раз посватался, значит — надо, — по-крестьянски деловито ответил Костя.
— Как это «надо»?
— А потому что.
— Чего?!
Костя молчал.
Иван Артемьевич поелозил на своем сиденье, потом почему-то махнул рукой и тоже замолк на полсуток.
Когда вернулись в Купавину, сдали паровоз и шли домой, расставаясь, все-таки решил спросить Костю шутливо:
— Ты скажи мне, варнак, ты хоть раз Надьку-то поцеловал? А то получается, что я вовсе ничего и не заметил.
— Дядя Ваня, — потеплел Костя, — ты что, маленький? Почему это ты постановил, что все как есть замечаешь? Может, и проглядел разок.
— Ишо так со мной заговоришь, с паровоза спишу к… этой матери!
И повернул круто с Привокзальной улицы в свой проулок.
«Ну, и молодежь пошла!» — подумал в сердцах.
Дома бухнул «шарманкой» об пол, засопел с сапогами. Анна Матвеевна, немного помолчав, насмелилась:
— Отец, хотела с тобой посоветоваться.
— Чего?! — взглянул на нее Иван Артемьевич.
— Хотела… — сникла жена.
— Ну и хоти, — разрешил Иван Артемьевич и впервые при их жизни, не выслушав жену, шагнул не на кухню, а сразу в комнату.
Как всякая деревенская женщина, Анна Матвеевна была пуглива и в то же время деликатна. Если это объяснить по-другому, то можно сказать, что она могла испугаться при случае, но показать это — почти никогда.
Решившись посоветоваться с мужем, она никак не предполагала, что он так с маху отгородится от нее. Ведь новые Надюшкины заботы касались и его.
И разве она, Анна Матвеевна, виновата в том, что у нее душа изболелась? Ладно… Посватался Костя. Оказалось, сговорились еще до того, как он на курсы уехал. Надежда сама сказала об этом, когда уж все ясно стало.
Мать спросила:
— А почему я не знала?
Дочь ответила:
— Он ведь не с тобой договаривался.
Мать остановилась с допросом, чтобы уразуметь дочерин ответ.
— А я мать все же… — попробовала она восстановить свой авторитет. — Ты должна со мной советоваться.
— А я бы и посоветовалась, если бы в чем-то сомневалась.
— Как это так?
— Мама, ну чего ты от меня добиваешься? У нас с Костей все ясно. О чем же советоваться?
Очень обидно было Анне Матвеевне слышать такие слова. Она-то знала, кто такой Костя, и даже уважала его: разве человек без благодарности в душе может так относиться к своему покровителю, каким она числила для Кости Ивана Артемьевича? Только точила неловкая дума, почему это случился не другой жених? И родни никакой нет. Что, ослепли, что ли, все другие-то? Пусть не картинка Надежда, так ведь не избалована, работящая и скромная, а главное — и для начала хорошей жизни все есть: пусть-ка кто-нибудь хоть с каким запросом придерется к приданому Надежды, которое не только руками да бережливостью, а самой душой готовила Анна Матвеевна…
А берет все Костя.
Как будто не только в люди вывел его Иван, а еще и взял на иждивенье. Не все так поглядят, конечно, никто вслух ничего не скажет, а все-таки… Подумала сперва обидно: Костя тоже не красавец, которым бы похвастаться, да осеклась про себя, замолчала, вспомнив про дочь.
А Костя за неделю до свадьбы, приуроченной, по общему согласию, к старому Новому году, забежал к ним перед поездкой, почти столкнувшись на пороге с Иваном Артемьевичем, и протянул Анне Матвеевне руку через его плечо: