Шрифт:
— Счастливая девка! И горя в жизни не увидит. Завидно даже…
Некоторые переговаривались осторожно. Увидят Ленку со стороны и будто ненароком обмолвятся:
— Растишь, растишь детей, а что из них вырастет, неведомо. Может, по дворам пойти придется…
И вроде бы не про Ленку сказали. Но знали: к другой не приложится.
Однако в один день разговоры захлебнулись, осеклись сразу.
Осеклись в тот день, когда пришли из-под ареста домой и Макар Заяров, и Корней Полозов.
Чистые пришли.
Макар — седой. А у Корнея зубы вкривь и вкось повернулись. От нервов, сказывали.
Ходил слух, что помог им Александр Павлович Завьялов. Вроде бы за них свой партийный билет выложить хотел. Потихоньку объясняли даже, что из-за этого своего намерения закрытый выговор получил.
А может, и врали. Хоть и похоже.
Только одно знаю точно: отдохнули Макар с Корнеем по одному дню дома — и опять на работу.
Потому что шла война. И путь надо было содержать в исправности и в порядке.
11
Лили муторные осенние дожди.
Где-то на второй неделе монотонный гул на крышах затих: холодный ветер-дикарь хлестнул по Купавиной со всех сторон, расшиб водяные потоки в сырую, пронизывающую пыль. Даже толстые брезентовые дождевики путевых обходчиков не могли устоять против нее.
И оттого что ненастье затянуло все серой паутиной, воинские эшелоны с закрытыми дверями казались продрогшими. Глухой лязг буферов словно простудный кашель. Гудки паровозов осипли. Перрон без шумной зеленой толпы. Только у кипятилки короткий хвост скрюченных солдат с котелками.
Посмотришь — вздохнешь.
Каждый день я слушал радио и переставлял флажки на карте европейской части Советского Союза, которую отец в первый же день войны приколотил на стене возле моей кровати.
Флажки все отступали и отступали.
Мы уже не бегали на станцию к каждому эшелону: идут, идут без числа на запад, а остановить немцев не могут. Из-за этого время казалось тягостно долгим.
В один из дождливых, слякотных дней от проходящего эшелона эвакуированных отцепили двадцать вагонов, поставили в тупик, а потом объявили по домам:
— Принимать беженцев!
Из домоуправления всем по распоряжению принесли: к кому селить троих, к кому четверых, а к кому и больше. Упираться никто не стал. И раньше неписаный закон стоял, что погорельцев да обворованных мир на себя принимает, а тут еще хуже: война людей совсем обездолила.
А эвакуированные-то оказались из самой Москвы! Как узнали наши про это — совсем притихли: о чем теперь думать?
Поэтому ни у кого слова неприветливого не вырвалось. Все-таки, когда доходило до большого дела человеческого, купавинцы неплохим народом оказывались, хоть дураков и болтунов жило среди них порядочно.
К нам поселили пожилых уже мужа и жену по фамилии Шапиро. Ее звали Александрой Григорьевной, а его Михаилом Самойловичем. Она — дородная, красивая, с черными волосами волнистыми, а он меньше ее ростом, щуплый, седой до одного волоска, с плешинкой и в очках.
Александра Григорьевна с мамой сразу подружились. Сын ихний на фронте был. Александра Григорьевна часто плакала по нему, и мама вместе с ней, хотя и видела его только на фотографиях. В такие минуты Михаил Самойлович становился серьезным. Он вынимал из коричневого ободранного футляра скрипку и начинал играть.
Не мог я выносить его музыки: так разбередит душу, что приходится из дома уходить. Или это инструмент такой: обязательно в думу толкнет.
В последний раз, когда все сидели за столом, а я переставлял поближе к Москве флажки, Александра Григорьевна не вытерпела:
— Ах, боже мой! Боже мой! Неужели это случится?.. Мы в Москве пианино оставили. Если бы знала, сама изрубила бы топором…
И заплакала.
— Шура! — строго сверкнул стеклами очков Михаил Самойлович.
— Что вы, Александра Григорьевна! — только и молвила испуганно мама.
— Не отдадим, — сказал папа угрюмо и с сожалением взглянул на нее.
А потом поднялся, заходил по комнате. Руки за спиной так сцепил, что суставы хрустнули. Знали мы, что в такие минуты он сердитый. А все из-за того, что его в добровольцы не брали.
Михаил Самойлович посмотрел на него и разъяснил извинительно:
— Это нервы у Шурочки.
На окне медленно копились капли дождя, срывались вниз по стеклу, оставляя за собой кривые дорожки.