Лорд Линден не присутствовал на похоронах наследника – когда привезли тело Уильяма, отца хватил удар, и он уже не вставал с постели. После похорон он потребовал к себе Джеймса, и тот не сразу признал в иссохшем остове, над которым едва вздымалось одеяло, любителя пикников и пирушек. Седые волосы не вьются, но липнут к черепу белесой пеной, левая половина лица опущена вниз, словно по ней провели горячим утюгом. Когда он говорит, в уголках рта клокочет слюна, из-за чего его речь звучит совсем уж невнятно.

– Шкатулку… открой…

Джеймс кидается к шкатулке на прикроватном столике, достает оттуда ворох бумаг, наугад читает ту, что сверху:

Как бы ни хотелось ему воскликнуть, что он ничего не понимает, он понимает все отлично. Вот рекомендательные письма от трех пасторов, подтверждающие его честный, трезвый и праведный образ жизни. Подписи – викарий Джордж Таннер, викарий Генри Фосетт, помощник священника Александр Лоуз. Он впервые видит эти фамилии.

– Я не знаю этих людей, сэр, и они тоже меня не знают.

– Стал бы я… просить тех… кто тебя знает…

– Это подлог.

Граф ловит его слово и мусолит во рту, шлепая отвисшими губами.

– Подлог… да, подлог… ты и есть подлог…

В его глазах – и заплывшем кровью правом, и полуприкрытом левом – вспыхивает такая жгучая ненависть, что странно, почему не вспыхнул балдахин кровати. Джеймс опускает голову. Он знает, что прав, что поступает по закону и по совести. Он не соответствует ни одному требованию для рукоположения. Ему двадцать лет, а минимальный возраст для вступления в священство – двадцать четыре. Такого молодого даже в дьяконы не возьмут. Он не может предоставить справку из колледжа, потому что никогда не был ни в Оксфорде, ни в Кембридже. Даже запись о его крещении выглядит странно: «Во время погружения в купель ребенок не кричал». Стало быть, не отрекся от дьявола.

– Нет, сэр, я не могу.

Скрипит кровать, снова раздается бульканье. Чтобы лорд Линден не тратил сил на угрозы, Джеймс повторяет:

– Вы оставите меня без гроша и прогоните взашей, чтобы духу моего не было на ваших землях. Я согласен, мы это обсуждали. Я уеду и никогда больше не воспользуюсь ни вашими деньгами, ни вашей фамилией.

Десятый граф Линден не гневается. Он плачет.

– Всему конец, – хрипит он. – Уйдешь… такие, как ты, не уходят… ждут, затаившись, чтобы отнять наши земли… и наших женщин… Абигайль… я знал, что она будет моей погибелью… но так ее любил… так любил, что оставил себе отродье, в котором была ее кровь… ее кровь и непонятно чья… А теперь я никогда не увижу ее… даже на Страшном суде… Я хотел защитить мир от тебя… чтобы ты стал джентльменом… членом нашего общества… но было б лучше, если б ты… если б родился уродом, если б не рос, а только плакал и ел… как в сказках… а ты… а ты был совсем как мы… или это тоже личина? а?… покажи себя, какой ты на самом деле…

На миг седая голова приподнимается над подушкой, но вновь бессильно падает.

– Это не личина, сэр. Я выгляжу так, каким вы меня видите.

– …Я же понял, что ты сделал с Уильямом… мой дорогой мальчик… его смерть не была тихой, и… покой на его челе… тоже твоя ложь… Ты уничтожил наш род, Джеймс… сначала Уильяма, потом Чарльза…

– Я не причиню Чарльзу зла.

– Вы всегда… причиняете зло… маленьким детям… и ты… ты не можешь… себя конт… ролировать… как мы… убьешь его и заберешь себе все… и Лавинию заберешь… станет блудницей, как твоя мать. Всему конец, – говорит граф, и его взгляд проясняется. – Я не стану вымаливать клятву… у выродка. Ты все равно ее не сдержишь.

И тогда Джеймсу не остается ничего иного, как дать ему эту клятву. А потом закрыть ему глаза.

Мир сжимается, как проход в подземелье, затхлый и такой узкий, что назад никак не развернуться. Двигаться можно только вперед и надеяться всю дорогу, что когда-нибудь над головой забрезжит свет, который пока что так далеко, что не видны даже отблески. Но когда глаза привыкнут к темноте, очертания этого нового мира, быть может, покажутся не такими уж страшными. А если рядом будет идти Лавиния и нести факел…

При мысли о ней он стонет, цепляясь за столбик кровати.

Лавиния.

Как ей все это объяснить? Ей придется принять полынь вместо букета роз и власяницу вместо свадебного наряда, потому что им уготовано покаяние длиною в жизнь. Лорд Линден был прав во всем. Он подменыш, кукушкино отродье, который вытолкнул из гнезда законных владельцев, а потом приготовился разорить и само гнездо. По самой своей сути он приносит людям одно лишь горе.

Лорд Линден был прав.

Все то, о чем он говорил, уже приходило Джеймсу на ум.