Она стала посещать литературный кружок, куда был записан Слава Кемецкий, но он постоянно пропускал занятия, а потом вообще перестал приходить. Случайно встретив его, Таня поинтересовалась, в чем дело, и Слава важно ответил:

«Некогда, я сейчас в комсомол готовлюсь — знаешь, сколько нужно устава учить? Ты, кстати, еще не начинала читать устав?»

«Нет, — робко пискнула она, — мне только в марте четырнадцать будет».

«А, ну, у тебя, конечно, еще время есть, а меня в марте уже будут на собрании рассматривать. Мне после школы в МГИМО поступать, а там при поступлении учитывают комсомольский стаж — чем больше, тем лучше».

Таня с детства неосознанно ощущала отношение к себе окружающих, а вот душа Славки неизменно оставалась для нее закрытой. Она страдала, томясь извечным женским сомнением: любит — не любит?

Из большого зеркала в прихожей на нее смотрела высокая тоненькая девочка-подросток с прямыми жидкими волосами и просто очерченным лицом. Но можно ведь было слегка подвести глаза, подчернить брови, и взгляд тогда приобретал тот самый загадочный шарм, которому французы придают такое большое значение. Если б только не этот проклятый пионерский галстук! Ярко алеющий на шее кумач словно специально подчеркивал бледную невыразительность черт ее лица. И не было никакой возможности от него избавиться, потому что учителя немедленно начинали зудеть что-нибудь типа того, как прежде настоящие пионеры готовы были идти на смерть ради своего красного галстука и т. д. и т. п., а вот она, Таня Муромцева… и так далее, и так далее. Ну, почему?! Почему нельзя было сделать пионерский галстук голубого или хотя бы бледно-зеленого цвета?!

Почти весь свой четырнадцатый день рождения Таня не выпускала из рук тоненькую книжицу, на обложке которой под изображением Ленина в профиль было написано:

За обедом, в ванной и в туалете, она бормотала, заучивая и повторяя вслух: «Комсомолец обязан быть…». Только вечером, когда взрослые и дети ели огромный торт, купленный Натальей по случаю дня рождения дочери, Таня спрятала устав в карман халата, чтобы не испачкать его кремом.

Утром она сунула комсоргу класса Леве Кручинину отпечатанную на отцовской машинке характеристику:

— На, подпиши.

— Чего подписать?

— Характеристику — хочу поступать в комсомол.

— А, ну, давай, — он подписал и с уважением спросил: — У вас печатная машинка дома, да?

— Даже две, — кивнула она, забирая характеристику. — Если тебе что-то надо, я напечатаю.

— Здорово! А можно мне самому к тебе зайти постучать?

— Конечно.

На большой перемене Таня твердым шагом зашла в комитет комсомола. Комсорг школы Глеб Сорокин, обсуждавший что-то со старшей пионервожатой Юлей Измайловой, замолчал, вопросительно посмотрев на девочку. Поздоровавшись, она положила перед ним заявление.

— Это что у тебя? — он близоруко прищурился, потом начал читать вслух, но не все, а главные фразы: — … прошу принять меня в ряды… гм. Подожди, а тебе сколько лет?

— Вчера исполнилось четырнадцать, — со спокойным достоинством ответила девочка.

— Что ж, оставляй заявление и начинай действовать. Нужно иметь рекомендацию, — Глеб загнул один палец, характеристику комсомольской ячейки класса, — второй палец, — характеристику от классного руководителя, можно в устной форме. А третье, — он с улыбкой развел руками, — это, конечно же, знать устав и быть политически грамотной. Когда будешь готова, мы обсудим тебя на открытом комсомольском собрании и решим, может ли комсомольская организация школы дать тебе рекомендацию. И после этого уже райком комсомола должен решить, достойна ли ты пополнить ряды Ленинского комсомола. Все ясно?

Таня, спокойно дождавшаяся, пока он закончит, кивнула:

— Ага. То есть, нет. То есть, у меня уже все есть.

— Что все?

— Характеристику мне комсорг класса подписал, рекомендация у меня тоже есть — вот, возьми. Устав я весь наизусть знаю и политическую обстановку тоже. Можно меня на сегодняшнем собрании принять?

— Как это? Нет, что ты — сегодня мы должны обсудить семь человек, мы этот вопрос заранее внесли в план повестки собрания. И что ты так спешишь — тебе только вчера исполнилось четырнадцать. Тут с бухты-барахты нельзя, комсомол — дело серьезное.

— Я уже давно все обдумала, — ровным голосом произнесла Таня.

— Подожди, Глеб, — неожиданно вмешалась молчавшая до сих пор пионервожатая Юля, — у нас Бойко и Семенова корью заболели, так что только пять человек получается. Ларионова из райкома приедет, опять начнет, как в прошлый раз: «Почему у вас основной процент поступающих — ребята из выпускных классов, плохо привлекаете седьмые и восьмые».

— Ты думаешь ее? — комсорг вопросительно посмотрел на пионервожатую, потом перевел взгляд на Таню и пожал плечами: — Не знаю. Устав-то ты знаешь? А как насчет международной ситуации?

— Я все знаю, — заверила она, — можешь хоть сейчас проверить, если хочешь.

— Да? Ну… скажем, например, кто такой Янош Кадар, знаешь?

— Генеральный секретарь Венгерской социалистической рабочей партии, — уверенно отчеканила Таня. — Родился в 1912 году в семье батрака, в 1931 вступил в подпольный комсомол, в 1937 стал членом…

— Ладно-ладно, скажи, чем большевики отличались от меньшевиков?

— После второго съезда РСДРП в 1903 году в Брюсселе произошел раскол партии на две фракции. Большевики настаивали на строгой партийной дисциплине, меньшевики выступали за союз рабочих с крупной буржуазией, их возглавляли Мартов и Плеханов.