— Доктор Альперс, профессор Ленотр, нам пора, — вмешивается Бертран.

Отец и Джи хватают свои портфели и спешат к двери, но, прежде чем уйти, отец оборачивается.

— Я вернусь после пресс-конференции, часов в семь, — говорит он. — Так что увидимся вечером. Может, сходим куда-нибудь поужинать.

И все, дверь захлопывается. Все ушли.

Я иду за дневником. Там еще одна страница, и где-то внутри меня затаилась еще одна недогоревшая свечка. Одна, последняя.

Есть же шанс, что Алекс спаслась? Ведь после смерти дофина ей уже незачем было устраивать фейерверки и рисковать жизнью. И незачем скрываться. А кровь на странице могла принадлежать кому-то другому. Или, может быть, ее ранили, но не смертельно, ведь такое уже случалось. Возможно, она сумела выбраться и где-то спокойно дожила свою жизнь.

Я в последний раз открываю дневник.

На этом запись обрывается. Дальше — ни слова. Я так и не узнаю, что она хотела мне сказать. Ответа нет. Нет никакой правды. Ничего нет. Неизвестно, выжила она или погибла. И я никогда не узнаю, чем закончилась ее история.

Зато я знаю, что давным-давно в Париже погиб маленький мальчик, в страхе и одиночестве, в грязной темнице. А в Бруклине погиб другой мальчик. Его тело безжизненно лежало на дороге, и вокруг была кровь.

Я касаюсь пальцами пятна на странице. От времени кровь всегда темнеет — на бумаге, на одежде, на асфальте.

Я закрываю дневник. До самого конца я верила, ждала, что найду на этих страницах что-то еще, кроме безнадеги, и крови, и смерти.

Но ничего нет. Отчаяние, которое и так живет во мне, впившись в мое сердце корнями, внезапно разрастается с такой силой, что душит меня изнутри — и становится трудно дышать.

Я поднимаюсь, кладу дневник в гитарный футляр, а футляр оставляю открытым на обеденном столе, чтобы Джи точно его нашел.

Затем собираю свои вещи — куртку, рюкзак, гитару… И понимаю, что вообще-то я знаю, чем заканчивается эта история. И Алекс, и моя.

Я с самого начала это знала.

Эйфелева башня вся светится. Она прекрасна. Я сижу на скамейке под деревьями на Марсовом поле и любуюсь ею уже несколько часов, не обращая внимания на темноту и холод. Я пыталась играть, но не смогла. Музыка больше не слушается меня. Я так и не сумела найти ту самую спасительную ноту.

Теперь вместо меня играют другие музыканты. Я их не вижу, зато слышу. Они где-то рядом. Гитара, мандолина, валторна, девичий голос.

Силы покинули меня. В голове туман от таблеток. Ноги болят. Я шла пешком от самого дома Джи.

Но это пустяки. Осталось совсем чуть-чуть. Нужно сделать всего один шаг.

Я встаю в очередь на башню. Это идеальное место, я в этом уверена. Гораздо лучше моста. В реке люди иногда выживают.

Вокруг меня разговаривают и смеются туристы. Какие-то парни продают поддельные «ролексы», брелоки и шелковые шарфы. Музыка, которую я слышала на скамейке, теперь звучит гораздо ближе. Мелодия незамысловатая, но очень красивая. Я оглядываюсь в поиске музыкантов, но никого не вижу.

Очередь движется, и я вместе с ней. Музыка прекращается. Еще несколько минут — и я у окошка кассы. Достаю деньги, но тут охранник говорит, что с гитарой на башню нельзя. Нужно ее оставить, если я собираюсь подниматься. Я спрашиваю, где камера хранения. Он отвечает, что это не аэропорт и камер здесь нет. И машет рукой, чтобы я отошла от кассы. Люди начинают ворчать. Мимо меня проталкивается какая-то парочка.

И тут раздается голос:

— Анди! Ну надо же!

Я оборачиваюсь. Ко мне подбегает Виржиль. Он запыхался. Неподалеку стоят Жюль, еще двое парней и девушка, смотрят на нас.

— Привет! — говорит Виржиль.

— Привет, — отзываюсь я.

— Ты вроде вчера должна была улететь? Как тебя вообще сюда занесло? Решила заделаться туристкой?

Я выдавливаю из себя улыбку и не отвечаю на первые два вопроса.

— Да, сегодня я туристка. А ты что здесь делаешь? У тебя же смена.

— He-а, понедельник — выходной.

— Мадемуазель, прошу, не задерживайте очередь, — говорит охранник.

Я отхожу. Меня трясет. Мне неуютно.

— А мы тут только что играли, — продолжает Виржиль.