— У тебя с головой, лейтенант, как, все в порядке?

— Вроде да!

— Ты из какого полка?

— 13-й иап КБФ.

— Если бы эти бумаги попали немцам, была бы полная задница! Возвращаешься домой. Следствие по тебе будет закрыто. Я распоряжусь, чтобы тебе дали У-2. Гаврилов! Что там у тебя по лейтенанту?

— Измена Родине. Не помнит никого из своего старого полка. Похоже на амнезию. Вроде бы контузия, но записей в медицинской книжке об этом нет.

— Лейтенант! Контузия была?

— Да, товарищ генерал, но я ее скрыл. Списать могли.

Мерецков подошел ко мне, посмотрел в глаза:

— Воюй, лейтенант! А это кто?

— Моя жена.

— Ее за что?

— Не знаю, товарищ генерал. Она была снайпером 6 БрМП в Рамбове. Сейчас – оружейница 13-го иап.

— Это теперь не 13-й иап, а 4-й гвардейский иап, товарищ гвардии лейтенант и гвардии главный старшина. Еще раз спасибо, гвардейцы, что посадили самолет.

Возвращение не было триумфальным. Мое место уже занято, моя землянка тоже. Охтеня сняли с должности, он последнее время много пил и перестал летать. Новый командир – из моего старого 5-го полка. Он меня помнит, я его не знаю. Возвращать меня на должность командира 4-й эскадрильи он отказался. Самолет мне не вернули. Я стал "безлошадным". Это совсем плохо. Самолетов нет, а болтающихся без дела летчиков много. Жить нам стало негде. Люда поселилась в землянке оружейниц и крутила ручку машинки, набивая пулеметные ленты. Я бросил вещмешок в землянку 2 эскадрильи, меня направили туда рядовым летчиком, и пошел в штаб бригады. Романенко и комиссар Иванов выслушали меня, я показал сопроводительное письмо особого отдела 4-й армии, рассказал о том, что случилось после прилета обратно, и что у меня отобрали самолет. Романенко снял трубку и приказал Михайлову прибыть в штаб бригады. Разговор у них шел на повышенных тонах.

— Я этого разгильдяя знаю с 40-го года! У него вечно что-нибудь не так, как у людей! То заблудится, то напьется, то драку устроит, то самолет поломает!

— Он у меня в полку с августа 41-го. Я его командиром 13-й эскадрильи поставил, и не за красивые глаза. У него больше всех сбитых на всем Ленинградском фронте, и самые маленькие потери: с сентября эскадрилья потеряла только одного человека и два самолета. Ты что ж творишь? Не успел полк принять, а уже раздербанил лучшую эскадрилью полка?

— Но он же под следствием был! Как я могу ему доверять?

— Ты вот это читал? — Романенко сунул ему в лицо постановление Особого отдела об остановке следствия. — Мало ли что на фронте может произойти. Не помнит он ничего, что было до 21 июля 41 года. Отца с матерью не помнит, но летает и бьет фашистов. Не знаю как тебе, а мне этого достаточно.

Тут в штаб вошла в полном составе моя бывшая эскадрилья. Стоят, прислушиваются к разговору. Романенко повернулся к ним:

— А вы чего сюда приперлись?

— Из-за командира! — сказал Макеев. — Командир вернулся, а его во вторую перевели. Просим вернуть нам командира. Несправедливо это!

— Слышишь, Борис Иванович, что люди говорят?

Крупное лицо Михайлова было красным, глаза упрямо смотрели куда-то в сторону, кулаки сжимались и разжимались. Он вступил в должность три дня назад, еще не был гвардейцем. Все знали, что у него один сбитый с потерей собственного самолета.

— Что молчишь, подполковник? — продолжил Романенко. — Сказать нечего? Не с того ты начал! Радоваться должен, что такой человек в полк вернулся! Верни ему и должность, и самолет. Это мой приказ. А ты, Павел Петрович, зла на командира не держи, и оденься по форме. Звание старший лейтенант тебе присвоили перед самым арестом, но не объявляли из-за этого. Все, товарищи командиры, концерт окончен! Все в полк!

Вышли из штаба бригады, Михайлов сел в "эмку" и уехал, не сказав ни слова. И никого с собой не взял. Не вежливо. Меня обступили мои друзья.

— Все в порядке, командир! Главное, мы снова вместе.

Примораживало, я был в тонкой шинелишке, с чужого плеча, как назло ни одной машины в сторону Толбухина. Пока шли, слегка подморозил пальцы на ногах. По приходу ребята пошли выселять нового начальника связи из моей землянки, а я пошел получать летное обмундирование. Начальник вещевой службы расщедрился и выдал мне английский комбинезон с подогревом, новые отличные собачьи унты, новый шлемофон, отличной выделки куртку и, хитро подмигнув, новенький полушубок.

— Людочке отдайте! Как раз по ней, длинный. Специально для нее доставал. Пусть ко мне сегодня заскочит, распишется, мы тут ей еще кое-что приготовили. Но, это – лично вручим.

Все в полку знали причину перевода Людмилы в полк, что она в интересном положении, поэтому очень берегли ее. Семьи почти у всех находились в эвакуации, поэтому она стала всеобщей любимицей.

Краснофлотец помог донести все до землянки. Я сходил во вторую, забрал вещмешок, когда вернулся, в землянке сидел командир полка. На столе стояла бутылка водки и два стакана. Я достал из вещмешка банку тушенки и хлеб.