Потомъ отложили засданіе на цлую недлю, потому что были другія дла; черезъ недлю нашли причину еще отложить; кто-то изъ членовъ былъ боленъ, и были опять боле важныя дла; нашли тло убитаго человка въ ям за городомъ… Деревенскія женщины жаловались, что ихъ тоже избили на дорог солдаты.

Такъ понемногу угасало мое дло, и у всхъ людей начиналъ проходить къ нему интересъ.

Угасало мое дло; угасало, казалось, и дло Назли… Въ то время, когда меня прибили и когда моя комната была полна постителей и друзей, Назли все оставалась въ митрополіи съ разршенія самого паши; митрополитъ боялся или притворялся, что боится ночного нападенія турокъ. Онъ сказалъ паш: «Я продержу ее до утра; но разставьте вокругъ стнъ моихъ аскеровъ». И паша послалъ ему взводъ солдатъ со строгимъ приказомъ гнать всхъ турокъ отъ митрополіи. На другой день Назли освидтельствовалъ, по приказанію паши, докторъ, нашелъ у ней болзнь сердца, и приказано было отдать ее въ больницу, съ тмъ, чтобы къ ней невозбранно имли доступъ духовныя лица обоихъ исповданій.

Тогда попъ Коста, отчаявшись въ помощи консульствъ и видя ея горе и отчаяніе, которое доходило даже до того, что она боялась принимать лкарства и думала, что турки приказали доктору отравить ее, попъ Коста сказалъ ей:

— Знаешь что! Оставь это все; скажи, что ты здорова и раскаялась и останешься впредь навсегда турчанкой. Вернись домой; я иначе сдлаю… На консульства нтъ надежды…

Постилъ ее и отецъ Арсеній и сказалъ то же самое. Постили ее и мусульманскіе ходжи, и она ршилась сказать имъ такъ, какъ научили ее христіане.

— Мн лучше, и я вернусь домой и останусь въ той вр, въ которой столько лтъ жила… Это все сдлала мн болзнь… Отъ нея я потеряла разумъ.

Сказать ей это стоило очень дорого! Она ежеминутно трепетала, чтобы не умереть отъ этихъ, хотя бы и лживо произнесенныхъ ею словъ. «Страшно, страшно, отецъ мой!» говорила она отцу Арсенію и плакала.

У турокъ была радость по этому поводу. Иные прямо въ глаза смялись попу Кост и говорили: «Ушла куропатка изъ рукъ твоихъ!» А попъ Коста отвчалъ дерзко: «Изъ моихъ рукъ ушла, да посмотрю, изъ Божьихъ уйдетъ ли въ дьявольскія. Вотъ вопросъ, ага ты мой».

И точно, не прошло и двухъ какихъ-нибудь недль посл всхъ этихъ событій, какъ однажды вечеромъ вошелъ ко мн попъ Коста и сказалъ:

— Пиши къ матери.

— Что писать? о чемъ? — спросилъ я съ удивленіемъ.

Но попъ Коста повелительно сказалъ:

— Пиши, христіанинъ ты, человче! — и, указавъ на столъ еще сердите и повелительне, прибавилъ: — Садись, море, садись и не будь вареною вещью… Стыдно!

Я повиновался, и онъ продиктовалъ мн письмо о томъ, что христіане должны помогать другъ другу, о томъ, что Назли страдаетъ нестерпимо отъ «зврей во образе человковъ», о томъ, что госпожа Полихроніадесъ славится своимъ благочестіемъ и добротою и что Назли желаетъ поступить параманой въ какой-нибудь уединенный и мирный монастырекъ именно въ Загорахъ, гд турокъ вовсе нтъ и гд она можетъ въ монахини постричься.

Я написалъ. Онъ подписалъ и прибавилъ: «Самъ я скверно пишу и не очень грамотно, а ты преусплъ рано и въ риторскомъ искусств, и въ словесныхъ наукахъ. Живи, Одиссей!» Взялъ письмо и ушелъ.

На другой день еще до разсвта Назли, переодтая в старое платье попадьи, жены попа Косты, вышла изъ дома своего тихонько за городъ. Тамъ ждалъ ее попъ и другой молодецъ въ фустанелл съ двумя мулами (денегъ для найма муловъ выпросилъ отецъ Арсеній у кого-то изъ самыхъ скупыхъ архонтовъ). Молодецъ этотъ (скажу мимоходомъ, чтобы порадовать еще разъ твой греческій патріотизмъ) былъ тотъ самый отчаянный юноша, который однажды грозился Бакыръ-Алмазу издали ножомъ, чтобъ ему на праздникъ выдали помощь денежную изъ митрополіи, тотъ самый еще, который былъ слегка раненъ, когда рвался растерзать палача-цыгана посл казни Саида. Несмотря на его буйный и сварливый нравъ, въ немъ было много привлекательнаго, и я самъ любилъ его. Ростомъ небольшой, сложенія вовсе не сильнаго, легкій и ловкій, круглолицый и блдный, какъ большая часть арнаутовъ, блокурый, еще безбородый вовсе, съ очами отважными, онъ ремесломъ былъ просто башмачникъ и кормилъ трудами своими мать и двухъ сестеръ. Онъ былъ всегда веселъ, плъ и плясалъ хорошо, когда у господина Благова на двор собирались молодцы танцовать и консула веселить; онъ былъ изъ первыхъ во всемъ. Это онъ бросилъ стаканъ выше дома и закричалъ, когда онъ не разбился: «крпка Россія»; онъ выбранилъ турецкій обходъ, и за него больше старался господинъ Благовъ, когда ходилъ къ паш просить, чтобы выпустили молодцовъ изъ тюрьмы… Попъ Коста иногда спрашивалъ у него:

— Сынъ ты мой! Яни мой! Мальчикъ мой! Другъ ты мой, когда будемъ турокъ бить?..

— Сейчасъ! — говорилъ Яни и засучивалъ широкіе арнаутскіе рукава свои выше локтей…

Попъ Коста зналъ, кому поручить безпомощную и заблудшую овцу стада Христова, которую не могли или не хотли защитить какъ слдуетъ люди власти и вліянія. И Назли съ охотой доврилась этому герою.

Онъ благополучно отвезъ ее къ намъ въ село Франгадесъ съ письмомъ моимъ. Въ одномъ хану, при всход солнца, отдыхалъ даже вмст съ какими-то турками и разсказывалъ имъ тысячу небылицъ о томъ, что спутница его больная, сестра двоюродная госпожи Полихроніадесъ, жены русскаго драгомана, и здила лчиться въ Янину, къ докторамъ, и теперь возвращается восвояси… И турки говорили имъ серьезно: — Въ добрый часъ! Въ добрый часъ! — И Назли отвчала имъ по-гречески: — Благодарю васъ, ага мой!

Такъ легко и неожиданно просто кончаются самыя трудныя дла, когда придетъ имъ этотъ добрый часъ и когда созрютъ сами собою обстоятельства, помимо воли даже самыхъ сильныхъ людей.

Назли давно уже не Назли. Она даже и не Елисавета, какъ была крещена, а мать Евпраксія. Поживъ недолго у матери моей, она удалилась скоро въ одинъ изъ тхъ небольшихъ горныхъ монастырей нашихъ эпирскихъ, въ которыхъ, какъ въ аонскихъ лсныхъ и пустынныхъ кельяхъ, живутъ по-двое, по-трое монаховъ, а нердко и одинъ всего. Они вс мужскіе, но женщины пожилыя и основательныя допускаются въ нихъ для прислуги и помощи. Сперва Назли мыла тамъ полы и блье у одинокаго старца игумена безъ братіи, готовила ему смиренный обдъ… Здоровье ея въ тишин стало получше. Она желала постричься, и игуменъ, призвавъ двухъ-трехъ другихъ монаховъ со стороны, постригъ ее самъ въ маленькой церкви своей. Мать моя здила смотрть на это пустынное, безлюдное и глубоко-трогательное постриженіе и всегда вспоминала о немъ съ самымъ искреннимъ чувствомъ умиленія и радости.

Не такъ давно (лтъ черезъ пять посл ея обращенія и бгства изъ Янины) я видлъ ее еще разъ. Я прізжалъ съ Дуная въ Загоры и постилъ ее нарочно въ той пустын, куда она скрылась.

Монастырь этотъ построенъ на высокомъ холм, недалеко отъ села. Мсто это очень дикое, суровое, нагое и печальное. Блая высокая стна стараго и небольшого дома съ узкими окошками; крпкія ворота всегда запертыя; древняя низенькая церковь, снаружи простое строеніе съ черепичною кровлей, внутри темные своды и высокій до потолка узкій иконостасъ, старинный, весь въ позолот и мелкихъ завиткахъ рзьбы, прекрасно сіяющей изъ мрака. На задней стн, по нашему обычаю, иконописные портреты благодтеля этого храма, богатаго, не ныншняго времени валашскаго князя (имя котораго я забылъ) и его супруги; князь почти въ царской восточной широкой одежд; жена въ европейскомъ плать, съ тонкою таліей, какъ бы въ корсет, съ цвткомъ въ рук, съ обнаженными по-бальному плечами… Игуменъ — дряхлый и простой старикъ, который смолоду знавалъ еще самого Али-пашу янинскаго и говаривалъ съ нимъ, но ничего любопытнаго сказать о немъ не уметъ. Вокругъ безмолвные каменистые ущелья и утесы. Нсколько старыхъ огромныхъ деревьевъ, отъ которыхъ въ ненастные дни страшный шумъ… Назли — монахиня въ черномъ платочк, въ черномъ ситцевомъ плать… Въ смиренной келейк ея горитъ всегда лампада предъ иконой св. Георгія Новаго Янинскаго, изображеннаго такъ, какъ всегда изображаютъ его, въ фустанелл и феск, въ длинной багряниц мученической, съ крестомъ въ одной рук, съ пальмой страданія въ другой… Тишина и забвеніе… и никому невидимый и никмъ не награждаемый трудъ и молитва…