— Это и есть тот подарок, что ты ей подарил?

Брэдвел кивает. Он выглядит потрясенным.

Партридж переворачивает картинку и замечает с задней стороны лист бумаги. Он весь в сгибах и покрыт золой и пеплом. Партридж едва может различить слова. «Мы знаем, что вы здесь, наши братья и сестры. Однажды мы выйдем из Купола и присоединимся к вам. Пока же мы благосклонно наблюдаем за вами издалека».

Он смотрит на Брэдвела.

— Послание, — объясняет Брэдвел, глядя на маленький кусочек бумаги, — оригинал.

Партридж чувствует, как у него холодеют руки. Его отец одобрил Послание. Это было частью плана, с самого начала. Братья и сестры.

Партридж снова вешает картинку на крючок. У него сводит желудок.

— Они забрали его, — бормочет Брэдвел и подходит к подоконнику. Пол усеян стеклом и небольшими кусочками металла и проволоки; некоторые из них с белой тканью. Брэдвел поднимает что-то и сжимает в руке.

— Что это? — спрашивает Партридж.

— Одно из созданий Прессии, — отвечает Брэдвел. — Она их мастерит. Ее дед показывал мне некоторых. Он очень ею гордился…

Теперь Партридж понимает, что перед ним бабочка с серыми крыльями и небольшой дырочкой для ключика над проволочными ребрами.

— Они обменивали их на рынке. Возможно, дед пытался их спасти. Похоже, здесь была борьба.

Похоже на правду. Партридж легко может себе это вообразить, видя выбитое окно, сорванную с крюка клетку и опрокинутое кресло.

— Она осталась единственная, эта бабочка.

Партридж подходит к погнутой клетке. Он поднимает ее за небольшое кольцо, прикрепленное сверху, и вешает обратно на крюк.

— Кто бы ни был в клетке, наверняка убежал — произносит Брэдвел.

— Может, это и к лучшему, — отвечает Партридж. — Теперь он свободен.

— Ты так думаешь? — спрашивает Брэдвел.

Партридж не уверен, что лучше — сидеть в клетке или быть выпущенным на свободу в этот мир? Это вопрос, на который ему придется дать ответ. Хочет ли он вернуться в Купол?

Лида сидит под маленьким прямоугольным окошком и смотрит в него. А что еще остается делать? Сидеть на коврике, который она сплела? Она намешала в нем все возможные цвета, отвратительные сочетания. Пришлось засунуть коврик под простыню, лишь бы не видеть его.

Фальшивое окно, мигающее на стене, наполняется сумеречным светом. Оно мерцает, будто это листья создают такую рябь. Интересно, в каждой ли палате такое фальшивое окно? С ним что-то не так; глядя на него, Лида чувствует, что ею манипулируют. Лишенная какой бы то ни было реальной точки опоры, она ощущает, будто приют контролирует само Солнце. Даже внутри Купола они полагаются на Солнце, как на мерило дня и ночи. Без него она чувствует себя еще более потерянной и одинокой.

Палата Лиды находится в конце зала, и девушке видны окна напротив. Все они сейчас пустуют. Кто-то, наверное, ушел на терапию, кого-то отвели на общий прием пищи. А кто-то, видимо, сидит на своей кровати, или шагает по палате, или думает о своих фальшивых окнах.

Вдруг кто-то показывается среди ряда окон. Расплывчатое и бледное лицо той самой Рыжей. Ее светлые брови еле видно. Это придает ее облику пустое выражение. Рыжая смотрит на Лиду глазами, полными тревоги, тем же самым странным, ожидающим взглядом, каким она смотрела на нее в комнате труда.

Лиде становится стыдно за то, что она накричала на нее. Рыжая просто напевала, всего лишь пыталась скоротать время. Разве это преступление? Она решает загладить вину и машет Рыжей через окно.

Девушка тоже поднимает руку, но затем прижимает пальцы к стеклу. Начиная с мизинца, она начинает поднимать и прижимать каждый палец, по одному разу, подряд, отображая какой-то ритм. Она сумасшедшая, думает Лида, но так как больше смотреть не на что, продолжает наблюдать. Мизинец, безымянный, пауза. Средний, указательный. Пауза. Затем быстро большой палец, мизинец, безымянный. Средний, указательный, пауза. Большой, мизинец, пауза. Затем снова быстро безымянный, средний, указательный, большой палец, мизинец. Затем, по три: безымянный, средний, указательный, пауза, большой, мизинец, безымянный, пауза, средний, указательный, большой, пауза, мизинец, безымянный, средний. В этот момент Лида понимает, что это песня. Но не по нотам, как на фортепиано, а только ее ритм.

Лида знает эту песню. Это ужасная, отвратительная, застревающая у тебя в голове и сводящая с ума «Мерцай, звездочка, мерцай». Испытывая отвращение, она прислоняется спиной к стене и сползает на пол.

Что, если ей придется торчать здесь вечно? Как быть, если приказ о ее переезде никогда не придет? Она смотрит на фальшивое окно. Неужели уже стемнело? Когда-нибудь она выучит мельчайшие передвижения этого фальшивого солнца, с утра и до самого вечера.

Лида вытаскивает из-под простыни свой коврик и начинает разрывать пластиковые полосы. Она переделает его во что-нибудь красивое. Возьмет — и сделает. Может, это хоть как-то ее успокоит. Она раскладывает полоски по цветам и начинает думать о рисунке коврика, который мог бы поднять ей настроение. Ей хочется вплести в коврик послание: «Спасите меня! — вот что она напишет. — Я не сумасшедшая, выпустите меня отсюда!»

Но кто его прочитает, ее послание? Она могла бы поднести коврик к окну в надежде, что кто-нибудь из девушек увидит его. В этот момент Лида думает о Рыжей. А что, если она не сумасшедшая, а ее песня — послание?

Она прокручивает слова песни в голове. «Высоко ты надо мной. Как алмаз во тьме ночной?» Она продолжала переплетать пластиковые полоски — синие, фиолетовые, красные, зеленые — в шахматном порядке. Песня бессмысленно крутится в голове. Просто застряла там. Она закручивается бессловесно, затем, когда Лида продолжала плести, войдя в ритм, в песню возвращается слова. Но они не про звезду. Они похожи на алфавит. Она и не замечала раньше, что на эту мелодию поют и алфавит. А, Б, В, Г, Д, Е, Ё… Буквы, язык.