Псайкеры. Ведьмы. Еретики. Одним своим существованием они совершали самый тяжкий из грехов. Никто не знал, куда их везут, за исключением того, что там их ждет наказание.

Ксанте позволила разуму проникнуть глубже. Ее чувства растеклись во все стороны. Она воспринимала сияющие разумы других псайкеров, заключенных в трюме. Некоторые слабо мерцали, поскольку были наиболее опасными, и на время путешествия им давали успокоительное. Другие все еще мигали надеждой. Большинство же просто тускло светилось, смирившись с неизбежной участью.

Еще она ощущала встроенные в конструкцию корабля обереги. Это были сложные геометрические узоры, пентаграммы и пересекающиеся спирали, вытравленные психоактивными смесями и выведенные освященной кровью. Они покрывали каждую поверхность трюма, формируя щит, который блокировал любые психические способности. Собственные силы Ксанте, куда большие, чем подозревал экипаж корабля, стали лишь блеклым свечением в дальнем уголке разума.

По одной из стен бежал тоненький ручеек воды. Ксанте заметила его четыре месяца назад, когда пленников только заковали в цепи. Из-за какого-то изъяна в стене конденсат от дыхания пленников накапливался и стекал вниз. За прошедшие месяцы влага проделала в металле крошечную полоску, канал ржавчины, для невооруженного глаза — не более чем рыжеватое пятно. Ксанте не видела его — обычными чувствами — многие недели, с тех пор как в ангаре последний раз включали свет.

Священные масла, которыми были начертаны обереги, размылись. Узор нарушился. Небольшая струйка создала канал, слишком маленький, чтобы им смог воспользоваться кто-либо, за исключением самых могущественных разумов.

На самом деле разум Ксанте был очень могущественным.

Ксанте позволила ему выскользнуть из тела. Она безумно рисковала, и в любой другой ситуации никогда не решилась бы на подобное. Если она попадется в ловушку за пределами тела, то умрет — ее дух угаснет, а тело прекратит жизнедеятельность. Если обереги вдруг будут усилены, пока она будет находиться вне пределов физической оболочки, Ксанте окажется полностью отрезанной от нее и останется на милость хищников, которые обитают на границах реальности и поджидают неподготовленные разумы.

Но обстоятельства вынуждали. Стоило рискнуть.

Разум Ксанте выскользнул наружу сквозь крошечную брешь в оберегах. Об нее заскребли образы, оставляя на душе полосы психической боли. Миновав пламя, она наконец выбралась из трюма.

Вокруг нее простирался Черный Корабль. Повсюду были непреодолимые барьеры, и Ксанте поняла, что здесь находится множество ангаров, в каждом из которых, вероятно, заточены другие псайкеры. Тысячи одиноких и напуганных людей.

Коридоры и палубы буквально источали ощущения страдания и высокомерия. Члены экипажа походили на темные точки, их разумы были защищены от психического вмешательства так тщательно, что для чувств Ксанте они казались миниатюрными черными дырами.

Черный Корабль оказался куда крупнее, чем предполагала Ксанте. Протяженный, огромный, словно город. Ксанте слепо поплелась через него, проскальзывая сквозь стены и между палубами, стараясь одновременно двигаться и держаться подальше от оберегов, затруднявших ей путь.

Длинными рядами тянулись камеры. Заключенные внутри них разумы были сломленными и тлели, словно угольки. Камеры были пропитаны болью, и Ксанте казалось, будто она окунулась в озеро крови, ее наполнили запах и привкус меди.

Ксанте торопливо отступила от камер, но столкнулась с еще худшим ощущением. Круглый анатомический театр со стенами, увешенными диаграммами вскрытых головных и спинных мозгов, был наполнен столь сильной болью и ненавистью, что Ксанте отшатнулась от него и упорхнула, словно насекомое.

Ксанте знала, что теряет разум. Теряет в буквальном смысле — связь между разумом и мозгом могла оборваться в любой момент, и она окажется в ловушке, кружась вокруг Черного Корабля до тех пор, пока какой-нибудь антипсихический оберег не убьет ее. Возможно, здесь водились другие призраки, иные осиротевшие разумы, блуждающие по палубам.

Она заставила себя сосредоточиться. Ей не суждено так погибнуть. В отчаянии она заметила черную дыру — одного из членов экипажа с экранированным разумом — и направилась за ним. Везде горели свечи, в каждом алькове стояли крошечные восковые святыни, с потолков свисали железные канделябры. Реликвии — иконы, ветхие кости, куски брони, покрытые письменами гильзы, — хранились в стеклянных ящиках, дабы наполнять палубы корабля святостью и удерживать скверну тысяч псайкеров подальше от разумов экипажа.

Они собирались в часовне. Ее святость была запятнана цинизмом и жестокостью, которые контрастировали с эманациями алтаря, посвященного Императору-защитнику. Люди с пустыми душами преклонили колени в молитве, пока один из них вел церемонию с увешанной кандалами кафедры. Здесь горело еще больше свечей, многие превратились в бесформенную массу воска и полуистлевших фитилей за витражными окнами. Каждый член экипажа также держал свечу, сгорбившись от символической тяжести света, который он нес.