— А помните свои первые шаги, заявления? Как пресс-секретарь затачивал перо?

— Было время острых и часто злых столкновений — с депутатским корпусом, с Верховным Советом, с региональными начальниками, с «красными директорами». Шла война нервов и слов. В такой обстановке пресс-секретарь не мог вышивать гладью. Приходилось делать резкие заявления. О некоторых жалею до сих пор. Например, по поводу Горбачева. Связано это с тем, что Михаил Сергеевич, выехав за границу, сделал несколько комментариев, задевавших Ельцина. Борис Николаевич позвонил мне: «Надо как-то отреагировать». И я сделал достаточно резкое заявление. Но дело этим не закончилось. Силовики, не знаю, с чьей подачи, начали трясти Фонд Горбачева. Пора, дескать, прикрыть эту лавочку. Тут мы, несколько помощников, и пошли к президенту: «Борис Николаевич, это уж слишком. Ну сделали заявление и хватит. Закрытие фонда может вам же и повредить. Вы не думаете, что когда-нибудь сами можете оказаться в подобном положении?» Видимо, этот аргумент и подействовал…

— Как пресса восприняла этот конфликт между президентами?

— Несмотря на то что основной массив прессы поддерживал Ельцина, в этой ситуации журналисты вступились за Горбачева. На следующий день после моего заявления «Известия» опубликовали резкую статью под заголовком «Говорите, Михаил Сергеевич». Это была настоящая оплеуха. Заслуженная… Кстати, уже позднее, встретив Горбачева на какой-то журналистской площадке, я попросил у него прощения. Был прощен, и с тех пор у нас добрые отношения.

— Вы всегда действовали только по поручению президента?

— В тот период у пресс-секретаря было большое поле для маневра. Более того: пресс-служба стала важным каналом взаимодействия президента с обществом, с интеллигенцией. Часто устраивались встречи с писателями. Существовал влиятельный Клуб главных редакторов. Главные редакторы были для президента важным источником независимой информации. Хотя, почувствовав при Ельцине большую свободу, они стали очень зубастыми. Часто Борису Николаевичу было тяжело выслушивать высказывания Попцова, Голембиовского, Павла Гусева. Особенно сложно было с Голембиовским. «Известия» нередко бравировали своей независимостью. Были обиды, но президент никогда не прибегал к репрессиям. Хотя в разговорах с пресс-секретарем иногда пузырилась старая партийная закваска: «Вячеслав Васильевич, ну что же это? Неужели ничего нельзя сделать с этим Голембиовским?» Отвечаю: «Борис Николаевич, сегодня мы сделаем что-то с Голембиовским, завтра с Попцовым, послезавтра с Гусевым, а с кем же вы останетесь? Ведь пресса-то в целом вас поддерживает». Он, поджав губы, соглашался. Единственный, пожалуй, грех, который он взял на душу, это увольнение из «Останкино» Егора Яковлева. Но есть и оправдание: президенту в те годы приходилось вести очень сложные игры с президентами республик, с губернаторами. Приезжая в Москву, они постоянно кляузничали на прессу, на телевидение, на журналистов. В обмен на лояльность требовали головы то одного, то другого. Кто-то из республиканских бонз взъелся на Егора Яковлева. Президент проявил слабость. Потом об этом жалел.

— А каким Борис Николаевич был при обыденном, рабочем общении?

— У Бориса Николаевича была одна очень смешная, какая-то детская привычка: он не мог пройти мимо зеркала, чтобы не вынуть из кармана расческу и не поправить шевелюру. Но «культ личности» этим, пожалуй, и ограничивался.

— Но ведь кто-то назвал Ельцина царем Борисом? Не вы ли?

— У части кремлевской команды — у той, которая приехала с Борисом Николаевичем из Свердловска, — было некоторое преклонение перед Бабаем (так они его называли). Им, недавно обосновавшимся в Москве, президент виделся политической глыбой, огромным человечищем. У другой, московской ветви — Сатаров, Батурин, Краснов, Лившиц, Рюриков, Костиков — был более отстраненный, нейтральный взгляд. Они пришли в Кремль работать как профессионалы, не на вырост, а на демократическую Россию. Мы относились к Борису Николаевичу с любовью, уважением, но и с долей критического реализма. У всех свердловских на столе обязательно стоял портрет Бориса Николаевича, а у московских — нет. У Лившица, например, на стене висел портрет отца, ветерана войны. Иногда по поводу величия Ельцина возникали разночтения. Помню, как готовилась его встреча с Солженицыным. Борис Николаевич волновался. Не знал, как себя поставить, на какой ноте говорить. Помню, кто-то из свердловской группы внушал ему: «Борис Николаевич, ну что вы волнуетесь? Ну кто такой Солженицын? Ну писатель. Да таких тысячи. А вы у нас один!» Борис Николаевич на лесть не покупался. Хотя в трудную минуту и ему нужны были добрые слова. Солженицына он принял с подчеркнутым уважением. А после того как они выпили по рюмочке, разговор вообще стал дружеским.

— Возможны ли были политические вольности? Не вам ли приписывают идею поделиться с японцами Курильскими островами? Сегодня за такое заклевали бы!

— Ельцин в поисках решения сложнейшего вопроса с Курилами искал неординарный выход. И в этой связи президент, оставаясь в стороне от споров, поощрял довольно вольную дискуссию — и на уровне дипломатов, и на уровне СМИ и экспертов. Атмосфера в Кремле была нервозной. Борис Николаевич хотел разрубить этот узел. Но как? Оппозиция, коммунисты его бы съели живьем. Между прочим, Солженицын, будучи несомненным патриотом, считал что Курилы нужно отдать, но дорого. Финансовое положение России было аховое. Казна была пуста, рабочим месяцами не платили зарплату, останавливались заводы, воспрянувшие духом коммунисты вели наступление в регионах. В Верховном Совете витийствовал Хасбулатов. В серьезных кругах обсуждалась даже сумма, которую можно было бы запросить у Японии. Борис Николаевич, надо сказать, относился к идее продажи без энтузиазма (хотя, напомню, Аляску-то продали американцам). Незадолго до запланированной, но несостоявшейся поездки в Японию Борис Николаевич неожиданно обратился ко мне. Обратился с некоторой иронией: «У вас-то, наверное, тоже есть мысли по этому поводу». «Да я же не дипломат», — возражал я. «Тем лучше. Вот и попробуйте…»

Я не спал всю ночь и наутро явился — ну и времена были! — с идеей аренды политического суверенитета. Идея была такова: сдать спорные острова или часть островов в длительную аренду. Условно говоря, на 50 или на 100 лет — с тем чтобы администрация там была японская, но при формальном сохранении суверенных прав России. Сумасбродная, конечно, идея. Но я, в сущности, вольно интерпретировал одну из дипломатических фантазий, витавших в коридорах МИДа. Борис Николаевич мою записку читал. Реакции никакой не последовало. Лежит где-то в архивах. Такие вот были загогулистые времена…

— Словом, надвигался октябрь 1993-го…

— Тяжелейшее испытание для демократии, для власти, лично для президента.

— Ельцина часто обвиняют в том, что жесткие меры по укрощению строптивого Белого дома были частью продуманного плана: запугать оппозицию, нейтрализовать Верховный Совет и укрепить личную власть…

— Никакого коварного плана не было. И это говорит о серьезных просчетах в работе кремлевской команды. Опасность была недооценена. Была наивная вера, что Борис Николаевич найдет выход. Но события стали развиваться почти неконтролируемо. Ельцин надеялся договориться. Шел на уступки. Но и Руцкой, и Хасбулатов готовы были идти до конца. Более того, у оппозиции уже были готовы списки, кого они будут интернировать в случае победы. Позднее в Кремле мы изучали один из них. Именовался он «списком Руцкого». Мое имя было в первой десятке. А позднее в моей трудовой книжке появилась уникальная запись: благодарность президента (цитирую дословно) «за активное участие в ликвидации попытки вооруженного государственного переворота 3—4 октября 1993 года».

— Какие события из тех времен вспоминаются острее всего?

— И в августе — сентябре, и даже в самом начале октября в Кремле не предполагали, что конфликт приобретет столь резкий оборот. Не было никакой внутренней мобилизации. Если бы был план, то все помощники денно и нощно сидели бы в Кремле и работали. Но даже накануне октябрьских событий все разъехались по домам, по дачам. 3 октября за мной прислали машину. Москва была пустынная, тревожная. Приехал в Кремль практически одновременно с Борисом Николаевичем. Он впервые прилетел на вертолете. В ночь с 3 на 4 октября в группе помощников вызрело мнение, что ситуация настолько остра, что Борис Николаевич должен выступить с обращением. Но «Останкино» уже было в осаде боевиков. Нужно было ехать к Олегу Попцову на 5-ю улицу Ямского Поля на Российское телевидение. Ехать через всю Москву, которая была уже отчасти в руках воинствующей оппозиции. Рисковать безопасностью президента было нельзя. Но текст обращения уже был написан в группе спичрайтеров. Мы ему сказали об этом. Он стал настаивать на личной поездке. Злился. Когда по просьбе Илюшина я зашел к нему в кабинет с какими-то новыми аргументами, он в резкой форме бросил мне текст и чуть ли не прорычал: «Вот вы и поезжайте!» И я поехал. По темной столице сновали грузовики с красными флагами, толпа кричала, кто-то уже пел «Смело, товарищи в ногу…». Перед самым выездом Коржаков выдал мне пистолет. «Захвати на всякий случай…» Стрелять я, кстати, умел и нередко захаживал пострелять по мишени в тренировочный зал в кремлевском Тайницком саду.