— Что же делать, когда он просить не умеет? Уж так воспитали, — с горькой усмешкой заметила мать.

— Так не мешай другим дело делать. Я сестре жениха нашел, — прибавил Лев Алексеевич отрывисто. — Вы Плавутина помните?

— Про него-то я и забыла сказать тебе. В доме он у нас не бывает, а за Людмилой заметно волочится везде, где встречает ее. Но только я должна предупредить тебя, что Лизанька терпеть его не может.

— Еще бы! Чует, что он у всех ее претендентов отобьет невесту. Елизавета — баба не промах и, конечно, не для нас о судьбе сестры хлопочет. Ей довериться, так ни при чем останешься. Когда князь виделся в последний раз с Людмилой?

— Вчера у Лизаньки. Но он только на одну минуту показался в гостиной, прошел в кабинет с приезжим французом, которого ему представили, и вскоре уехал с ним, ужинать не остался. Все это заметили, и Лизанька была в отчаянии. Накинулась на меня с упреками: «Это вы все, маменька, наделали, — говорит. — Кабы сами не приезжали, а прислали сестру к нам одну, он дольше у нас пробыл бы, и я уж нашла бы случай оставить ее с ним наедине». Он, оказывается, просил ее об этом, и она нарочно вечеринку устроила, чтобы дать ему возможность объясниться.

— Насчет чего? — спросил Лев Алексеевич.

— Ах Боже мой, Левушка, да я же говорила тебе, что Лизанька ждет от него форменной декларации. Ведь женился же Орлов на Зиновьевой, а Мамонов — на Щербатовой. Наш род не хуже.

— Полно вздор говорить, маменька! Князь на сестре не женится, за это я вам чем угодно могу поручиться. И как же вы сами не понимаете, что он не искал бы случая оставаться с нею наедине, да еще в чужом месте, если бы желал сделать из нее законную супругу? Он тогда сватов заслал бы, таких, что об отказе и подумать нельзя было бы. Князь имеет совсем другие виды на Людмилу, и, пока каприз его не удовлетворен, только до тех пор он на все пойдет, чтобы угодить и ей, и нам. Значит, еще раз повторяю вам: надо ковать железо, пока горячо; пропустим время — все потеряем, и Людмила больше всех; когда князь к ней охладеет, ей от клеветы не спастись — так ее перепачкают злые языки, что никто на ней не женится.

— Как же быть-то, Левушка?

— Скорее отдать замуж, пока все уверены, что князь влюблен в нее и ничего не пожалеет, чтобы заручиться снисходительностью ее мужа…

— Но Людмила — не из таковских, она ни за что не изменит мужу, даже в том случае, если не будет любить его.

— Уж это — не наше дело. Ведь мы не с тем будем выдавать ее, чтобы прямо от венца светлейший ее к себе взял.

— Оно так-то так.

— Ну, значит, нечего на себя чужую заботу и брать. Сегодня что у вас?

— Семейный обед.

— Значит, и Елену с мужем увидим. Я, признаться сказать, не хочу у них быть раньше, чем не получу приглашение.

— Не знаю, пожалует ли Андрей Романович, но Елена будет. А кроме того, назвался на обед к крестнице граф Александр Алексеевич. На вечер думаем пригласить кое-кого из молодежи. Если много соберется, потанцуют.

Наступило молчание. Дарья Сергеевна в своей плюшевой стеганой душегрейке на вате, но уже нарумяненная, с мушками, и причесанная, с напудренными и приподнятыми над головою волосами, подложенными пучками пакли, сидела нахохлившись, избегая встречаться взглядом с сыном и мысленно спрашивала себя: «Как сделать, чтобы все остались ею довольны: и муж, и сын, и дочь Лизанька, и светлейший князь?» Задача была не из легких, особенно если прибавить к этому городские сплетни, страх, чтобы эти сплетни не дошли раньше времени до императрицы, и полнейшее недоверие к виновнице всей суматохи — к глупенькой, бестактной Людмиле.

— А Людмила как себя ведет? — спросил Лев Алексеевич, точно угадывая мысли матери.

— Вот именно про нее-то я и хотела сказать тебе. Пожури ты ее, ради Бога, заставь ее пользу свою понять. Она держит себя невозможно с князем. Когда он к ней подходит, на лице ее выражаются такой страх и отвращение, что надо только дивиться, как ему давно не надоест волочиться за нею. Лизанька уверяет, что в этом я виновата — зачем не журю Людмилу за глупость; но не могу же я, в самом деле, объяснить ей, что она от счастья своего отказывается, отвертываясь от князя, — плаксиво протянула Дарья Сергеевна. — Ведь она может отцу пожаловаться, и тогда я же буду в ответе.

— Но почему у нее такое отвращение к светлейшему? Вы не догадываетесь? Надеюсь, что с Рощиным все кончено и что она забыла про него?

— Не знаю, голубчик. Одно только могу сказать тебе — Рощину и у нас, и у Лизаньки отказано от дома, но Людмила встречается с ним во дворце и на больших балах в посольстве. Вот, например, у английского посла был праздник в августе месяце. Рощин там был, его теперь всюду приглашают, но он держит себя с большим тактом и избегает даже находиться в одной комнате с нами.

— Что это значит, что его даже у посланников стали принимать?

— Он в последнее время очень выдвинулся, его и государыня отличает.

— И вы мне этого до сих пор не сказали! — воскликнул Лев Алексеевич с досадой. — Да за что государыня обратила на него внимание?

— Да, видишь ли, императрица затеяла строить лабиринт в саду, и никто не мог нарисовать ей план. А тут случился наш Андрей Романович, он и скажи, что Рощин — мастер и по рисованию, и по архитектуре и что фантазия у него богатейшая.