Но теперь-то он ни в какой не в шапочке. И не в гриме Кабуки, и не в маске театра-Но.

Тем не менее Ломакин посмотрел невидяще, неузнавающе. Или не Ломакин?

Да ну! Мудрено ошибиться! Впрочем… Мало ли по каким причинам Виктор Ломакин сидит в «Метрополе», общается с полутатарским Профилем, называется Гургеном!

Колчин тоже здесь — не Колчин, просто сопровождающий даму-блонду.

А Ломакин — не Ломакин, просто Гурген-сопровождающий даму-шоколад.

Не время и не место всплескивать руками и орать: «Собрат Витя! Узнаешь собрата Юру?!»

Они вместе, но порознь спустились по лестнице. Площадка — гардероб, туалеты.

Ломакин-Гурген уверенно обратился к гардеробщику (и этот в камуфляже, и этот пенс на приработке, как охрана в «Чайке»!):

— Позвоню, отец?

Точно — Ломакин. Голос.

Колчин изобразил легкую досаду: тоже вот собирался звякнуть, но опередили. Не в зал же возвращаться. И не в сортире же коротать, пока трубка освободится. Но и стоять над душой — тоже как-то… Мало ли с кем у случайного «Гургена» разговор, конфиденциальный… «С человеком договорились. Он денег даст. Как раз на монтаж, на чтоб хвосты подобрать. Только в титрах нежно дать: съемочная группа выражает благодарность фирме такой-то и лично такому-то за помощь в создании фильма». («Час червей», на памяти Колчина, застопорился уже на этапе после съемок, именно по причинам нехватки средств и грандиозной аферы спонсоров. Подробностей Колчин не знал, он — в Москве, Ломакин — в Питере, а потом и вовсе лег на дно, теперь вот оказывается и не Ломакин он, а Гурген. Так, мельком, что-то сочувствующе-укоряющее проговаривал Брадастый, мол, предупреждал ведь охломона, не советовал ввязываться!.. Однако если судить по сегодняшнему ломакинскому имиджу плейбоя-спортсмена, вывернулся Виктор, сделал некий сложно заряженный трюк — и не в кино, в жизни.)

Колчин естественно спустился еще на лестничный отрезок ниже. Погодит он, перекурит (тьфу! не курит он!), воздухом свежим подышит. Дверь во двор — вот она, приоткрыта.

Он естественно, не таясь, вышел во двор. Никто за ним не смотрел, никто не окликал: «Вы куда? Туда нельзя!»

Двор и в самом деле оказался закоулистым и абсолютно не похожим на тот, что обозревался из окон «Публички».

Ряды мусорных баков почетным караулом слева и справа по стеночкам от черного ресторанного хода.

Далее — арка, выводящая наружу.

Он выглянул из арки — короткий переулочек, главная достопримечательность — отделение милиции.

Он вернулся во дворик, прошелся по закоулкам: окна домов — жилые, не учрежденческие и точно не библиотечные.

Еще один закоулок — вообще тесный тупик, никуда не ведущий, глухая стена, без окон без дверей.

Впрочем, одна дверь имеется — заколоченная, нефункциональная. По всему многорукавному дворику протоптаны хлюпающие снежно-грязевые дорожки — к подъездам. Тупичок припорошен снежком, и к заколоченной двери — ни следа. Сюда не ступала нога человека. Во всяком случае, с тех пор, как снежок просыпался.

А где же общая с библиотекой площадь под открытым небом? Или обман зрения? Или в этих петербургских хитросплетенных подворотнях сам черт ногу сломит?

Колчин все же проверил — наследил в тупичке. Дернул дверь. Да, заколочена. Причем изнутри.

Он поднажал, избегая резкостей, но приложив максимум, на который способен. Гвозди запищали, выпрастываясь из дерева.

Дверь распахнулась.

Колчин еле удержался на ногах, балансируя в снежной кашице.

Войти в темноту. И очень осторожно, не напороться на торчащие десятисантиметровые, острием в лицо, гвозди.

Дверной проем был перекрещен грубыми досками, приколоченными, надо понимать, не только к самой двери, но и к дверной коробке. Колчин протиснулся сквозь «букву X».

Несколько ступеней вверх. Ровно. Несколько ступеней вниз.

Снова дверь. Теперь — из, а не в.

Он ощупал ладонью. Скрипнуло. ЭТА дверь не заколачивалась.

Открыл. И очутился в смежном дворике. Да, том самом, библиотечном.

Вот «Циклон» — для очистки от опилок.

Вот лестница пожарная-противопожарная. Подпрыгнуть и дотянуться — запросто.

Вот «москвич»-«подснежник». Долгонько ему здесь стоять — без колеса.

Вот (Колчин выглянул из-за угла) ворота, мимо которых он сегодня днем прогуливался, только по Садовой, а не изнутри. Да, и пост охраны вот он. Пост без обзора во двор.

Колчин непринужденной походкой миновал открытое пространство — через решетку ворот его мог заметить случайный прохожий, но на то и случайный, чтобы не обращать внимания, на то и прохожий, чтобы пройти мимо — мало ли кто там за воротами бродит! Вот ведь милиция на посту, ей видней. Ей — не видней.

Колчин оказался в «рукаве» двора, непосредственно ведущего к черному ходу библиотеки, тому, что опять же нынче днем Колчин исследовал на черной лестнице «Публички».

Пока, пожалуй, достаточно. Дверь эта, помнится, теперь обклеена сигнализирующей фольгой. Да и балконные входы-выходы, до которых вроде бы запросто подпрыгнуть-дотянуться, тоже поблескивали фольгой. И окна, в том числе отдела редких рукописей, теперь обклеены, и «коридорные» (отдела эстампов) — тоже. Русский человек — он такой! Сначала пукнет, потом оглядывается. Нет бы наоборот!