Сборная Советского Союза, вопреки надеждам болельщиков, не завоевала золото Московской Олимпиады. Ей досталась только бронза. Второе место заняла команда ГДР, а вот первое место, что явилось откровенной неожиданностью для всех, взяла сборная Чехословакии. Гордости их болельщиков в то время не было предела — это была их самая крупная победа.

Олимпийская трансляция закончилась и на экране появился диктор центрального телевидения, начавший длинно и нудно читать доклад о проведенной в Советском Союзе уборочной страде. Поток цифр, изредка перемежаемый скудными фразами, призванными доказать выполнение поставленного партией плана, следовал один за другим.

Максу после недолгого прослушивания этой непонятной ему информации, стало скучно и он, широко зевнув, выключил телевизор.

За окном начинался вечер. Солнце было еще высоко, но уже бросало свои косые лучи сквозь прозрачные стекла, предвещая скорый заход.

На кухне послышался шум нескольких голосов, о чем-то громко спорящих между собой, и в горницу вошел здоровенный коренастый старик.

— Здорово, внучок, утром-то я рано ушел, не успели мы с тобой поприветствоваться, — сказал он, обращаясь к Максу и протягивая широкую мозолистую ладонь, — ну будем знакомы, дед Игнат.

— Макс, — ответил ему Макс, протягивая руку.

Дед крепко сжал ему ладонь, так что у Макса хрустнули суставы на пальцах.

— Ты чего это? Вроде и не сильно сжал-то, — сказал дед, видя как Макс потирает ладонь, — ну ладно, пойдем посмотрим чего там наши бабенки на ужин состряпали.

Плотно поужинав и горячо поблагодарив свою старуху за предоставленную пищу, дед Игнат пригласил Макса в сад.

— Вот так надо с женщинами, ты в поле, она у очага крутиться, это и есть семейное счастье, — сказал дед, усаживаясь на скамейку в небольшой резной беседке, укрытой от солнца раскидистыми ветвями деревьев.

Макс сел рядом. Дед Игнат сорвал со свисающей рядом ветки два яблока и, кидая одно из них Максу, спросил:

— Ты сам-то чьих краев будешь?

— Мордовия, — ответил Макс, надкусывая сочное яблоко.

— Мордовия… Мордовия, — пробормотал дед, пытаясь что-то вспомнить, — не знаю такой. Где это?

— Россия, Поволжье, — сказал Макс.

— Ясно. Я и не был нигде, дальше Москвы, да и то к Аленке приезжал. Всю жизнь здесь жил, никуда не выезжал. У нас здесь знаешь как хорошо? Выйдешь бывало в поле, вдохнешь полной грудью и думаешь: а что еще надо-то? В Москве вон смотрю, все спешат, бегут куда-то. А у нас здесь тишь, да гладь. Красота!

Дед Игнат вдохнул полной грудью и мягко улыбнулся, наслаждаясь воздухом.

— Вот так бывает, — немного помедлив продолжил он. — Гнобили Русь с издавна, над русским мужиком глумились, русский дух французским, да немецким отродьем вышибали. Попы нас дурью мучали, в богов верить неволили. А мы им всем в ответ — выкуси-накося, хрен вам во всю морду. Вот так… Была у нас далече отседова одна церквушка, так когда после революции разгребали ее, так знаешь сколько хлама золотого вынесли? На трех подводах увозили.

— Опять, дед, о политике начал разглагольствовать? — раздался откуда-то со стороны голос Алены.

Девушка подошла к беседке и зайдя под навес, уселась рядом с Максом.

— Молодые вы еще, не понимаете ничего. А земля русская она древняя очень, много тайн хранит. И раскрывает их далеко не всем. Русский дух крепко хранит свой покой. Вот есть у нас предание о камне одном волшебном.

— Ну, и что это за камень? — с усмешкой в голосе спросила Алена.

Дед задумчиво почесал подбородок и продолжил:

— В соседнем селе это было, давно уже. Надумал один игумен там церквушку заложить, чтобы значит с честного народа даром кормиться. Да и стал камни под опору таскать со всей округи. И вот, значит, видит он — лежат два камня рядом, никем не оприходованные, что на Руси само по себе уже чудо. Ну он их на повозку себе и погрузил один, а по зиме это было. Тащит он, значит, с версту уже протащил, а лошади вдруг хвать, и не идут! Что такое, думает божий слуга, никак сам черт вмешался. А у него лошади-то крепкие, откормленные. Ну, он камень и бросил.

Дед замолчал, собираясь с мыслями.

— Стали мужики совет собирать, что с камнем делать, — после небольшой паузы сказал он. — Не хочет камень божьей воле подчиняться, значит его надо на старое место отвезти. Снарядили клячу кое-какую, и что бы ты думаешь? Понесла его, как будто это пушинка какая. Так в чем вопрос-то. Камень этот надгробный был, о вечном покое стольника нашего, благородного дворянина свидетельствовал. Вот так-то. Не хочет русский дух беспокойства, ни в жизни, ни в смерти, и не дай бог кому-то этот покой нарушить. Да, впрочем… э-эх… — дед, тяжело вставая, махнул рукой и ушел.