Его тотчас же провели в дальний кабинет хозяина. Последний встретил его заявлением, что посещение его весьма кстати.

— Только что хотел за тобой посылать. Но ты мне прежде скажи, по какому делу ты ко мне пожаловал? — сказал он ему, когда они остались наедине.

Владимир Борисович совершенно спокойно и нимало не предвидя того, что его ждет, объяснил цель своего посещения; но лицо его слушателя так омрачалось по мере того, как он говорил, что это смутило его.

— Вы, может быть, думаете, что за меня не отдадут Фаины Алексеевны? — спросил он. — Но мне кажется, что отказа опасаться нечего. Меня принимают в этой почтенной семье с таким отменным вниманием, что и к декларации моей отнесутся вполне благосклонно…

Ему не дали договорить.

— Когда ты у них был в последний раз? — спросил Таратин, не раздвигая озабоченно сдвинутых бровей.

— На прошлой неделе. У них больные…

— Откуда у тебя эти вести?

— Я послал в прошлое воскресенье Анне Ивановне сушеных фруктов из Угловки, и она сама вышла к моему посланному, чтобы приказать меня благодарить и сказать, что к сожалению не может пригласить меня кушать по той причине, что у меньших барышень оспа…

— Странное дело! Я не дальше как вчера видел Чарушина в сенате, и он мне ни слова про это не сказал!

— Да вы, может быть, не осведомлялись про его семью?

— Осведомлялся. Но что же дальше?

— Дальше то, что я прошу вас, дяденька, быть моим сватом. Фаина Алексеевна, старшая девица Чарушина, мне изрядно нравится, и я решил, что лучшей жены мне не нужно. Я приехал к вашей милости, как к родному отцу, кабы он был жив. Алексей Андреевич вас так уважает. — Владимир Борисович смолк в ожидании ответа, но дядя молчал; тогда он спросил дрогнувшим от волнения голосом: — Вы, кажется, раньше ничего не имели против этого альянса [1] , дяденька?

— Да я и теперь ничего против него Не имею, нахожу только, что ты некстати затеял сватовство. Брось на время эти прожекты и сбирайся-ка в дальний путь. Тебя назначили сопровождать курьера иностранной Коллегии в чужие края…

— В чужие края? — спросил вне себя от изумления Углов.

— Да, в чужие края. Куда именно, не могу тебе сказать — командировка секретная, и вы узнаете, куда и зачем вам ехать, только переехавши границу.

— Но кто же? Кому я обязан этим назначением?

— Уж этого я, братец, не знаю, а только должен тебе сказать, что командировка эта явилась для тебя весьма кстати. Столичный воздух тебе стал вреден, — прибавил старик.

— Я не понимаю, что вы хотите сказать…

— И нечего тебе понимать. Поезжай себе с Богом, а тем временем! Бог даст, гроза рассеется…

— Какая гроза?

— Вернувшись все узнаешь. Узнаешь, почему прежние друзья, с которыми ты покучивал и у которых отбивал любовниц, стали теперь от тебя отстраняться… Что? Или ты этого не замечал до сих пор? Ну и простофиля же ты, братец! Приглашал тебя намеднись на свою вечеринку Голицын? А был ты на сговоре товарища своего Томилина? Да вспомнили про тебя у Татищевых, когда, на прошлой неделе, у них плясали до утра и весь двор у них был? И неужели тебя не удивило, что в прошлое воскресенье тебя не приняли у Засекиных, когда три кареты у них стояло на дворе?

Пред духовными очами бедного Углова точно завеса поднималась все больше и больше с каждым словом дяди. Неловкое и позорное положение, в котором он находился, сам того не подозревая, стало ему теперь ясно, как день, и он вспыхнул до ушей от негодования и стыда.

— Но за что же на меня такая напасть? За что? — воскликнул ой с отчаянием.

— Все узнаешь со временем…

— Но я не могу ждать! Я не могу жить с мыслью, что неизвестные враги подкапываются под мое счастье, под мою честь и что я ничего не могу сделать, чтобы от них оборониться…

— На твою персональную честь никто не посягает, и если ты уж непременно хочешь знать…

— Разумеется, мне это нужно знать! Я никуда не двинусь из Петербурга, пока не узнаю, в чем дело. Я у всех буду спрашивать, подам прошение государыне… великому князю… я поеду к канцлеру… я на все пойду, чтобы узнать, кто — мои враги…

— Этого ты не узнаешь; будет с тебя и того, если я скажу тебе: что на тебя подана государыне челобитная, в которой тебя обвиняют в неправильном владении имениями твоего отца.

— Кто посмел подать такую наглую челобитную? Кто? — воскликнул Углов, срываясь с места и сжимая кулаки в беспомощном гневе.

— Тише, успокойся и выслушай меня без крика и брани, а не то я ни слова больше тебе не скажу. Мне с безумцем разговаривать не охота, — с напускною холодностью заметил Иван Васильевич. — Челобитную на тебя подал императрице в собственные руки один из иностранных послов, — продолжал он, когда его собеседник, сдерживая волнение, уселся на прежнее место.