Был жаркий день, самый разгар лета, она медленно брела по сочной траве на опушке леса, возвращаясь из старой усадьбы. Деревянная кринка стукалась об ее ногу, доставая до самой травы. Фиолетово-голубые цветы мышиного горошка тянулись к свету, в тени, поддеревьями, росли маленькие, скромные лиловые колокольчики… И Виллему вдруг почувствовала себя такой одинокой среди всей этой красоты. Того, с кем она мечтала разделить все радости жизни, теперь не было с ней. Теперь он лежал в сырой земле, вдали от нее, среди равнин Ромерике.

Тропинка, по которой она шла, становилась все уже и уже, деревья с обеих сторон росли почти вплотную друг к другу.

Внезапно она остановилась как вкопанная: она услышала позади себя стук лошадиных копыт. Одетый в черное всадник скакал галопом на крупном, тяжеловесном коне, не делая ни малейших попыток остановиться.

Виллему стояла как оглушенная. «Остановись же, — думала она, — разве ты не видишь меня?»

Разумеется, он видел ее! Лицо его закрывала повязка, так что под шляпой видны были лишь глаза — и эти глаза злобно уставились на нее. Время от времени он пришпоривал коня, чтобы тот скакал быстрее.

Наконец Виллему оправилась от испуга и побежала, словно безумная, по тропинке, видя, что та все время сужается, чувствуя, что ей некуда деться… И, уже услышав за спиной ржанье коня, она метнулась в сторону и побежала среди тесно стоящих деревьев, закрывая глаза от хлещущих по лицу веток. Вся исцарапанная, она прислушалась и поняла, что всадник остановился. Он не полез за ней в заросли — там он не мог повернуться, а тем более преследовать ее.

Виллему была уже довольно далеко от тропинки, забравшись в непроходимую чащу — она продиралась через кустарник, густой подлесок, бежала наугад по заболоченным местам, осмеливаясь открыть глаза лишь на несколько секунд. Ее ноги были в крови — но всадник все еще мог догнать ее. Он был таким огромным и тяжелым, ему ничего не стоило скакать напролом по этой чаще.

Виллему совершенно выбилась из сил, она просто задыхалась, перелезая через огромные валуны, ползала на четвереньках, поднималась и снова бежала, бежала…

Наконец впереди показался просвет — и она увидела Гростенсхольм, совсем рядом.

Только теперь она осмелилась оглянуться: на лугу, где должен был теперь быть всадник, никого не было.

Полумертвая от усталости, исцарапанная в кровь, со спутанными волосами, в которых застряла листва и тонкие сломанные ветки, она вошла, шатаясь, в дом, остановилась в прихожей, чтобы перевести дух и немного привести себя в порядок.

Ее приход остался незамеченным, и это обидело ее, несмотря на испуг, потому что никогда до этого ей не удавалось изобразить такое драматическое появление.

Из гостиной доносились раздраженные голоса — было ясно, что никому не было до нее дела, всем хватило и своих переживаний.

Она стояла в нерешительности, когда дверь внезапно распахнулась и навстречу ей вышла заплаканная Ирмелин: она прошла мимо, даже не заметив ее, и поднялась по лестнице.

Обычно в Гростенсхольме никто не повышал голоса. Маттиас и Хильда были умиротворенными существами.

Виллему осторожно вошла в гостиную, в которой теперь воцарилась глубокая тишина.

Там был Никлас. Лицо его пылало, рот был упрямо сжат.

Стоило ей войти, как все обернулись к ней: в гостиной были Маттиас и Хильда.

— Простите, если я не вовремя…

— Но почему у тебя такой вид, Виллему? — спросил Маттиас. — С тобой что-нибудь случилось?

Теперь было не время для излияний, у них самих были проблемы.

— Нет, ничего. Я просто упала и скатилась с пригорка… Но почему вы все так взволнованы? Что-нибудь случилось?

Родители Ирмелин переглянулись.

— Рано или поздно ты все равно узнаешь об этом, — сказал Маттиас, и его всегда ласковый взгляд был теперь печальным. — Никлас просит руки Ирмелин. И мы вынуждены, к сожалению, отказать ему.

Мысли беспорядочно закружились в голове Виллему.

— Никлас и Ирмелин? Они думают… пожениться? Я не знала, что они…

— Нет, — с неожиданной резкостью произнес Никлас. — Ты и не могла ничего заметить. Ты была слишком занята собой. Мы вместе уже несколько лет, да будет тебе известно.

— Я… я… — заикаясь произнесла она.

— У Виллему свои проблемы, — сказала Хильда, чтобы как-то сгладить резкость его слов.

— Да, я это знаю, — фыркнул Никлас, — они из нее так и лезут наружу!

Она не стала ему перечить, понимая, что он по-своему прав.

— Но почему они не могут пожениться?

Маттиас вздохнул.

— Не могут. По той простой причине, что они родственники.

— Я так не думаю, — глубокомысленно заметила Виллему.