– Фантик, – шепотом позвал Вострикова Шкаликов. – Сними со стены ятаган, открой дверь и изруби сук в клочья. – Увидев глаза Дохлого, до краев залитые жидким ужасом, он так же шепотом добавил: – Шутка.

На этаже открылась кабина лифта. Шум на площадке стих.

Лежа на спине и глядя в темный потолок, Антон чувствовал, что, разыскав пропавший общак, он обрел не облегчение, а непонимание того, что ему делать дальше. Ну, проберется он через все блокпосты пасторовской и тимуровской братвы в лесополосу, заберет эти проклятые деньги, а дальше-то что? Судья позвонит Пастору и скажет: «Овчаров, я нашел твой общак, давай встретимся», не так ли? Под смех и унизительное покашливание отморозков он передаст вору доллары? Самая приятная фраза, брошенная в его адрес, будет звучать приблизительно следующим образом: «Что, судья, очко сжалось? Не умеешь – не воруй». После этого Костин наденет мантию и войдет в зал судебных заседаний под строгий голос секретаря «Встать, суд идет!», да?

Антон сел на диване, упер ноги в прохладный пол.

Еще три часа назад он всем своим существом рвался к этому обвалившемуся погребу в пригородной лесополосе, а сейчас…

Теперь было о чем подумать.

Возбуждение Приттмана, и так возросшее едва ли не до критической точки, усилилось еще больше, едва он увидел трех пассажиров «Навигатора», выходивших из подъезда. Костина с ними не было, а это могло означать только одно из двух: судья убит, либо они его не нашли. Журналисту хотелось верить именно во второе, так как в противном случае ему сейчас совершенно незачем было бы находиться в багажном отделении огромного джипа.

Он сделал это неосознанно, толком не разобравшись, зачем оно нужно и что ему грозит в случае обнаружения. После исчезновения громил в темноте подъезда мысли журналиста приняли такой хаотичный характер, что логика ушла на второй план. Майклу Приттману почему-то казалось, что ему нужно во что бы то ни стало запрыгнуть в просторный багажник джипа, успеть сделать это до того, как верзилы выведут и посадят в машину судью.

Мысль о Майами-Бич и цветастой рубашке прежде стегала его как плеткой. Зато сейчас, покачиваясь рядом с запасным колесом, Приттман думал уже не об отпуске, а о возможности поскорее покинуть эту адскую машину. Сленг пассажиров джипа он понимал плохо, но проскальзывающие в их речи нормальные русские слова давали возможность связать текст воедино. Чем дольше ехали и говорили те, к кому подсел Майкл, тем более безрассудным казался ему его собственный поступок.

Джип ехал «блин, на базу», где Тимур «нам бебики погасит и яйца на кулак намотает». Приттман сглотнул слюну и ужаснулся при мысли о том, что этот икающий звук могли услышать бандиты, сидящие впереди. Он стал рукой нащупывать ручку двери. Но, как известно, багажники джипов ничуть не приспособлены для того, чтобы из них можно было выходить.

До конца осознав сей факт, Приттман устроился поудобнее и с известной долей фатализма решил, что если ему суждено расстаться с жизнью, то пусть он умрет информированным. Разговор в салоне представлял собой сборно-разборный вариант эсперанто, в котором, в зависимости от перестановки одних и тех же слов, смысл сказанного менялся.

Если как следует напрячь мозги, то беседу уголовников мог понять житель любого материка. Еще через несколько минут Приттман понял, что исконно русское слово «блин» в данном случае означает вовсе не тонюсенькую пшеничную лепешку, а нечто вроде «черт побери». Слово «херня» в зависимости от тональности может обозначать любой предмет и действие в неограниченном пространстве.

Майкл вынул из кармана дежурный блокнот с пришпиленной к нему авторучкой и, побеждая тряску, стал записывать.

– А откуда Тимур узнал об этом хрене?

– Ему знакомый вертухай из управы цинканул. Он при Тимуре харчуется.

– Кто? Хрен?

– Нет, вертухай. Он отзвонился шефу и сказал, что Костин интересовался этим Востриковым.

– А зачем он ему отзванивался?

– Вертухай при делах. Ему Тимур задание дал после херни с Пастором. Видишь, выстрелило. Тимур мужик башковитый, знает, где концы искать.

Приттман почесал ручкой переносицу. Благодаря неторопливому разговору и своим профессиональным навыкам он успевал записывать все дословно, но без переводчика эта работа превращалась в банальное стенографирование.

– Ну и что теперь Тимуру будем говорить? Он, в натуре, нам головы открутит.

– Так и скажем, хату нашли, а Костина с Востриковым в ней не было. Про то, что он ушел из-под носа, молчок. Как хаты обзванивали – тоже. Не нашли, и все. Мы, блин, виноваты, что ли?!

– А зачем Тимуру этот судья? Пристукнул бы его, и точка.

– Ты, Фора, делай, что тебе велят, а не рассуждай. Если бы твои мозги чего-нибудь стоили, то ты не зубы бы барыгам вырывал по распоряжению Тимура, а при нем консильере бы трудился.

– Кем?

– Консильере. Советником. Как в «Крестном отце». Слушай, Мурена, чего это от тебя несет как от параши?!

– В темноте, должно быть, в дерьмо собачье наступил.

По движению своего тела в просторном багажнике и по тому, что автомобиль выполнил несколько поворотов и после этого сбросил скорость, Приттман догадался, что поездка окончена.

Подтверждением этому стала фраза, в которой журналист понял только первое слово:

– Приехали. Снимаем портки и шуруем к Тимуру задницей наперед. Он будет иметь нас одновременно.