Некоторое время водил бесцельно по бумаге ручкой, потом опомнился, чертыхнулся: предсмертная записка у него уже обзавелась стандартной шапкой заявления: «Всем. Карачарова Д.И. 22 года от роду проживающего по адресу Объяснение. Я, находясь в здравом уме и твёрдой памяти прошу никого не винить в собственном убийстве по причине…» Тут он совсем забуксовал. Перечитал. Бред какой-то. Скомкал. Новый лист. Уже без шапки. «В своей смерти посредством…»

И вот тут он задумался конкретно. А как, собственно, он это будет делать? Ну, самоубиваться — как?

Сначала он решил, что застрелится. Но травмат, зарегистрированный на батю, с ним же и уехал. Потом подумал, что броситься с высоты — самое лучшее решение. Но, с трудом поднявшись на самый верхний этаж по лестнице, залюбовался открывшимся вдруг видом — и незаметно от себя вернулся в квартиру. Новое решение — повеситься. Но ни верёвки, ни умения вязать узлы, да и крюка для готового решения не обнаружил. Наконец, вычитал в Интернете, что порезать вены в ванной — самое популярное решение.

Дима пошёл в ванную, включил воду, заткнул пробку и сделал натекающую воду чуть погорячее. Пусть ему будет комфортно, мол, когда будет лежать тут, слабеть от потери крови и смотреть на красную ванную. И холодно не будет.

И — не страшно, ведь это не повеситься, это вены вскрыть. Это не так быстро, и можно остановить самоубийство! Наверное…

Лицо горело, в ушах било набатом сердце. От волнения и адреналина кровь бежала намного быстрее обычного. Чтобы таки не одуматься, Дима кинулся в кухню, схватил первый попавшийся нож, заскочил, как был в одежде, в ванную. Замахнулся со всхлипом на руку, увидел, что запястье защищает рубашка: снять-то забыл! Взвыл, бросил нож, лихорадочно ухватился за ускользающую мокрую пуговицу. Посражался с ней с полминуты, надоело, потянулся за ножом, а тот улетел далеко. Еле достал, выплёскивая из ванны воду, с трудом и чтобы не пораниться (нашёл время осторожничать!) срезал пуговицу, закатал рукав…

— Простииии, — взвизгнул он, и провёл по руке ножом там, где он думал, что будут вены. — Больно! Больно!

Со страхом открыл зажмуренные глаза, жажда и страшась увидеть распанаханную плоть, из которой будет вырываться толчками алая кровь… но увидел всю ту же бледную жирную руку и на ней — красная полоса. Он не разрезал, а лишь слегка порезал кожу! Как так? Ведь давил сильно! Вновь приложил нож к руке — страшно, страшно-то как! — и надавил на него, повёл вверх. Новая красная полоса, и совсем не разрез. Он что, умудрился схватить не точеный нож?! Да в жизни у них дома тупых ножей не водилось! Что за напасть такая?!

Злость и обида охватила Диму. Злость, обида и жалость. Ну какой же он никчёмный?! Даже спровадить себя на тот свет — и то не может. Ну что такое?!

Вновь обильно выплёскивая воду на коврик и плитку ванной, Дима вывалил тело наружу, с трудом, оскальзываясь сделал пару шагов, чтобы идти на кухню за другим ножом, поострее. Но тут его нога вновь куда-то поехала, рука беспомощно ухватилась за воздух, стены полетели вверх, а голова вниз.

Бумммм!!!

Искры из глаз, красное крошево и сиреневые звёзды перед глазами.

И тишина…

Во всём городе пахло весной, мокрым снегом и выползающей изо льда вмёрзшей за долгую зиму мерзотой. Капель выбивала маленькие радуги каждой сосулькиной слезой и громко чирикали довольные, что выжили, воробьи.

А здесь, в глубине самого большого парка города, всё ещё лежали, сохранённые оврагами и тенью, сизые в подступающем вечере сугробы. Уже рыхлый, но всё ещё пышный, густой снег лежал нетронутый. Её цепочка следов была едва ли не единственная в этой лощине, а может и во всём парке. Даже лыжные дорожки проходили только по главным аллеям. Испортил человека прогресс, что тут скажешь.

Здесь было тихо, холодно и прекрасно. Инга любовалась разговором последних на сегодня солнечных зайчиков и набирающихся влагой сугробов. Наметив несколько удачных углов, теней и бликов, она, затаив дыхание, нажимала на большой по сравнению с ней массивный фотоаппарат. В природной тишине, в которой слышны только перекатывающиеся снежинки и падающие капли, щелчки фотоаппарата звучали чуть ли не кощунственно.

Инга, подышав на покрасневшие пальцы, посмотрела на экране последние кадры, что-то удалила, нескольких удостоила улыбки. Кинула взгляд на часы, ойкнула: родители уже ждали её, небось, на стоянке. Как быстро пролетело время! Правы были мама с папой: тут действительно волшебно. Пусть не сравнить с канадским Банфом, да и до австрийского Гезойе местному парку несравненно далеко, но, чёрт побери, дух здесь какой-то… родной, что ли. «Это хорошо, — думала Инга, — что знакомство с биологической, так сказать, родиной я начала именно с основ. С природы».

Родители помчались по своим каким-то памятным местам, а Инга настояла высадить её на сегодня в парке. Пусть завтра уж будут всякие «А тут раньше была пельменная, помнишь, где из-под полы подливали водку в чай, и тут же закусывали пельменями?» и «Как всё-таки Горького изменилась, не находишь? Что? Не Горького уже? А что?.. Ужас какой». Они только приехали в город, и впереди целая неделя экскурсий, милых находок и грустных родительских разочарований. Сегодня она просто знакомится с духом этой новой для неё, но всё же родины. И, надо сказать, пока дух её радует.