— И впрямь, почему? — я улыбнулся еще шире. Мне всегда нравилась эта девушка. — Вот почему вы ушли из клиники, где столько платили, и вообще, вы сами говорили — престиж.

— А мне здесь очень даже нравится. И вообще все для меня уже не имеет значение, — и она вновь случайно правой рукой, прямо перед моим носом, стала ощупывать стетоскоп, словно проверяла его на прочность. Может она проверяла на прочность мое любопытство? Оно было прочно.

— А сами говорили, что Маслов вас так ценил.

— Конечно, ценил, я же настоящий профессионал, — она вздернула носик, и мы расхохотались. — Но даже профессионалы, такие, как я уходят, когда уходят гении. Не за ними, но просто уходят. Потому что разваливается все.

— Уходят? — мое сердце упало, и я похолодел. Интересно, если бы она теперь померила мне давление.

— А вы ничего не знали? Ничего себе! — она была очень довольна. Она обожала сообщать новости первой. Хотя это уже была не первая новость дня. — Он ушел.

— Вообще? — мое сердце напоминало мячик, и мне так хотелось его словить.

— Конечно! И это было неожиданностью для всех! Такой умница, гений, просто гений, взял, все бросил и ушел из клиники!

Я облегченно вздохнул. Просто ушел. Ведь необязательно чтобы люди уходили навсегда. Иногда они просто уходят.

— А вы что подумали? Ну, у вас и фантазия, честное слово! Измерить давление? Нет? А волокардин? Тоже нет? Тогда слушайте, — Тонечкины щечки еще больше разрумянились, и она даже забыла повертеть колечком перед моим носом. Я ей был уже не интересен. Ей было интересно мое отношение к новостям. — Так вот! Не помню когда это случилось, по-моему, буквально через месяц после того как мы встретились.

Время, когда мы разговаривали с профессором, подумал я.

— К нему пришла эта женщина. Ну, такая маленькая, хрупкая, кажется, дотронуться до нее — и рассыплется. Маленькие ручки, маленькое личико, маленькое платьице. Мне лично такие… Но дело вкуса… Но знаете, по секрету скажу, мне кажется он был влюблен в нее по уши. Он когда-то сделал операцию ее сыну. А тот взял и угодил в тюрьму.

— Сыну? — я был удивлен. Я уверен был, что это была статуэтка по имени Галя. — А сын что, взрослый?

— Еще какой! Чтобы совершать преступления. Не все ли равно: взрослые, старые, маленькие, большие, уродливые, красавчики, женщины или мужчины. Их называют одним словом — преступники.

— Ну да, — я был озадачен. Меня этот разговор начинал смущать. — Эту женщину звали Галей?

— Вот! И вы ее знаете! Еще бы! Она многим голову вскружила! И Маслову тоже. А сын — преступник. Маслов спас ему жизнь, а он, негодный мальчишка, чуть ли не отправил на тот свет другого!

Ну, конечно, эта миниатюра мне напомнила мою мать. Столько элегантности, мягкости и интеллигентной чопорности. И главное — такое изящное умение выглядеть гораздо моложе своих лет. Мне тоже понравилась Галя. И Маслова я понимал. Но и Зою понимал тоже. Вряд ли она достигнет такого совершенства. Но я искренне радовался, что она замужем.

— И что? Зоенька? Ради этого стоит бросать все, все, понимаете?

— Нет, не понимаю, — она искренне, как маленький розовощекий ребенок ответила. — Не понимаю. Но разве можно понять людей? А если гений… Их и не нужно даже пытаться понимать. Нужно просто их принимать. В общем, это нужно.

— Что нужно?

— Он бросил все, он сказал, что у него дрожат руки, когда он делает операции, что он уже не способен. Я конечно сомневаюсь. Он сказал, что у него дрожат ноги, но с этим можно справиться, хотя я тоже сомневаюсь. Еще он сказал, что у него дрожит голос. Но голос тут при чем? Но, может, я не понимаю. Он как-то сказал, даже если бы у него дрожал только голос, он бы бросил заниматься хирургией. Представляете, голос! Словно певец! Он сказал, что у хирурга ничего не должно дрожать. Хирург должен быть камень.

— Может, он прав?

— Откуда я знаю, в чем правы гении? Во всяком случае, он все бросил, клинику, нас. И ушел. Знаете куда?

— Нет.

— Вот видите, вы не поэт. Поэт бы догадался. Так нам Маслов на прощанье сказал. Догадываются лишь поэты. Что он имел виду? Ну, ладно. Он ушел работать врачом в тюрьму. Вот так. Он свою жизнь хочет провести за решеткой. Конечно, за решеткой другие. Но иногда мне кажется — не все ли равно кто? И разве мы можем увидеть кто? Если есть решетка? И с какой ты ее стороны? Разве это имеет значение. Но он так решил.

Пока мы разговаривали, нас долго не тревожили. Из тактичности. Встретились давние знакомые. Но время шло. И в кабинет буквально впихнули следующего игрока из команды. Он смущенно озирался и тупил глаза. И ни разу на нас не посмотрел. Он решил, как и все остальные, у нас очень серьезный разговор. Впрочем, он был прав. Серьезный разговор состоялся.

— Ну, иди, — я слегка пихнул его в спину. — Да, кстати, и не пялься на эту девушку, вижу, уже глазки горят (его глазки по-прежнему ни разу так и не были подняты выше пола.) Она замужем! Так что смотри!