Шрифт:
И тогда уже Владимиру придётся плохо, когда отец да Свенельд, да Варяжко…
Волчар вдруг сам испугался того, о чём подумал.
Нет. Не может такого быть.
Со двора вдруг вновь донёсся свирепый рык отца. В нём уже ясно слышалась нешуточная злость. В ответ донёсся горловой выкрик, конский топот, заскрипели, отворяясь, ворота. Отец давно уже мылил шею воротнику за то, что петли скрипят, а тот всё ленился смазать. Плохо мылил, надо было плетью погладить.
Волчар вскочил и бросился к окну. Рванул вверх плетёную раму, мало не разбив разноцветную слюду.
В ворота змеёй выливалась цепочка из десятка окольчуженных кметей — ближняя отцова дружина. Ещё десятка полтора присоединятся к ним на Щековице, а пятеро останутся в Берестове — охранять семью Волчьего Хвоста. На всякий случай. Мало ли…
А жёстко отец их, — подумал Волчар с невольной весёлостью. — В такую-то жару, да в нагих бронях. Как из Киева выедут, так небось все и запарятся. А ведь и это неспроста, — вдруг понял он.
Выехав за ворота, воевода на миг остоялся, оглянулся, ища окна терема. Нашёл Волчара, чуть заметно подмигнул, и тут же отвернулся вновь, утвердив на челюсти желваки. Резко махнул рукой и весь десяток сорвался мало не вскачь вниз по Боричеву взвозу. Почти за каждым кметьем скакал ещё и вьючный конь.
На душе Некраса слегка полегчало. Нет, отца так скоро без хрена не съешь.
Сзади скрипнула дверь, и Волчар обернулся.
Горлинка, вся заплаканная, вдругорядь бросилась ему на грудь.
— Волчар, я не понимаю! — она стукнула крепкими кулаками по его плечам. — Что случилось? Куда отец уехал?
— От князя великого отъехал…
Горлинка отпрянула.
— К-как?!
— Ну как отъезжают, — пожал плечами Волчар, стараясь, чтобы его голос звучал спокойно. — Взмётную грамоту написал.
— Да почто ж?
Некрас вдругорядь пожал плечами. На душе было невыразимо мерзко, — он врал собственной сестре. Но иначе нельзя, — рухнет вся задумка отца, — домочадцы должны себя вести так, словно всё взаболь.
— А мы-то что ж? Почто он один уехал?
— Опасно, — обронил Волчар. — Вам надо ныне же уехать в Берестово. Тебе и матери.
— А ты?!
— Я приеду вечером.
Она опять заплакала. Некрас погладил сестру по спине.
— Ну что ты, сестрёнка. Ты ж у нас поляница, валькирия. Нельзя тебе плакать. Волчицы не плачут. Забыла?
Сестра ткнула его в плечо кулаком, утёрла слёзы и убежала за дверь.
На дворе уже вдругорядь ржали кони. Мать, Забава Сбыславна, уже опомнилась от первого потрясения, пушила холопов, заставляя укладывать скарб. Скрипели телеги, заполошно ревела какая-то дворовая девка. И чего орёт, — раздражённо подумал Некрас, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. Усталость, что он доселе держал в себе каким-то усилием воли, вдруг навалилась тяжеленной каменной глыбой.
Спать.
Он даже не сможет выйти на глядень, проводить мать и сестру в Берестово. А его слова про то, что он непременно ныне же приедет к ним — всего лишь слова. Он и сам не знал — приедет он или нет.
Спать.
Нет, ты выйдешь! — свирепо велел себе Волчар. Мало не пальцами раздвинул веки, поднялся, шатаясь от неимоверной усталости, подошёл к окну.
Вовремя. Небольшой обоз из четырёх телег выкатился за ворота. Сестра обернулась с переднего воза, завидя Волчара в окне, долго махала рукой, а у него не было даже сил, чтобы махнуть в ответ.
— А мама-то где ж? — оторопело пробормотал Волчар.
Она подошла сзади совсем неслышно, но Некрас всё же услышал. Обернулся.
— Мама… ты что, осталась?
— А чего мне там-то, — мотнула головой Забава Сбыславна. — Горлинка не маленькая, не потеряется там и без меня.
Она отвела взгляд, утирая слезу уголком платка.
Волчар вернулся в хором и обессиленно сел на лавку. Глаза закрывались сами собой. Руки сжались, комкая медвежью шкуру на лавке, но тут же разжались вновь. Сознание померкло.
Спать.
Тропинка нырнула в кусты, они расступились, открывая широкую поляну, посреди которой примостился… нет, не острог, мой норманнский язык не поворачивался назвать это острогом, благо острогов я на своём веку повидал немало. И на Закате, в Валланде и в землях саксов, и здесь на Руси. Наш острогом не был, — невысокий частокол, всего одна вежа — для дозорного, внутри — землянки и одна изба — моя, воеводская. Варяжко жил вместе с воями в землянке. Острог этот мы строили осенью — было бы где перезимовать, да сил поднакопить. И было нас тогда всего-навсего десятка два. Ныне же, к весне скопилось за сотню, да ещё с сотню могли собрать с окрестных весей из тех, кто зимой приходил к нам, говорил со мной и с Варяжко, да клятву приносил на оружии и крови. И как только Владимир про нас не прознал ранее, — говорил с насмешкой Варяжко. Давно можно было накрыть нас, как куроптей сетью. Я горько усмехнулся — и с такой вот ратью мы собирались свалить Владимира!