— Что вы ищете?

— Мы пришли… нам нужно узнать… о некоторых событиях в Байи.

Она кивнула.

— Вы пришли из дома покойника Луция Лициния?

— Да.

— И хотите разгадать загадку.

— Мы хотим узнать, как он умер… и от чьей руки.

— Не от руки тех, кого в этом обвиняют, — решительно объявила Сивилла.

— Но у меня нет никаких доказательств этого. И если я не смогу сказать, кто убил Луция Лициния, всех рабов его дома уничтожат. Человек, который намерен это сделать, думает только о собственных амбициях, а вовсе не о справедливости. Это будет страшная трагедия. Вы можете назвать мне имя человека, убившего Лициния?

Сивилла молчала.

— Может быть, вы сможете показать мне его лицо во сне?

Сивилла остановила на мне свой взгляд, от которого меня до костей пробрала ледяная дрожь. Она покачала головой.

— Но я должен это знать, — запротестовал я. — Именно на этот вопрос я ищу ответ.

И Сивилла снова покачала головой.

— Если бы ко мне пришел какой-нибудь полководец и попросил уничтожить его врагов, разве я не отказала бы ему? Или если бы врач попросил вылечить своего пациента, разве не отослала бы я его ни с чем? Оракул существует не для того, чтобы делать за людей их работу. Но если бы эти люди пришли ко мне, желая что-то узнать, я предоставила бы им нужные сведения. И если бы на то была воля бога, я сказала бы этому полководцу, в чем слабость его врагов, а врачу — где он мог бы найти траву, которая спасет его пациента. А остальное — это уж их дело. Так что же мне с вами делать, Гордиан из Рима? Раздобыть нужные сведения — это ваша работа, и я не буду ее за вас делать. Если дать вам ответ на вопрос, то вы лишитесь средства достижения вашей цели. Потому что, если вы придете к Крассу лишь с одним именем убийцы, он просто посмеется над вами или даже накажет вас за ложные обвинения. Если вы не раскроете его сами, собственными усилиями, факт знания этого имени будет лишен для вас всякого смысла. Вы должны иметь возможность доказать свои выводы. Богу угодно, чтобы я вам помогла, но делать за вас вашу работу я не буду.

Я покачал головой. Почему Сивилла отказывается назвать имя? Возможно ли, чтобы она его не знала? Мне претили такие нечестивые мысли, но в то же время казалось, что с моих глаз понемногу сходила пелена, и Сивилла опять становится подозрительно похожей на Иайу.

Экон тронул меня за рукав, требуя моего внимания. Он поднял два пальца одной руки, а два другой опустил. На языке его жестов это означало «мужчины» — двое мужчин. Потом он охватил рукой запястье другой, что означало «кандалы» — так он обозначал рабов. Все вместе значило «два раба».

Я снова повернулся к Сивилле.

— Два бежавших раба, Зенон и Александрос, — они живы или умерли? Где я могу их найти?

— Мудрый вопрос. Я скажу вам, что один из них спрятался, а другой совсем близко. — Сивилла одобрительно кивнула.

— Да?

— Я скажу вам, что, бежав из Байи, они первым делом явились сюда.

— Сюда? Они пришли в вашу пещеру?

— Они пришли за напутствием Сивиллы. И пришли как невинные люди, ни в чем не виновные.

— Где я могу найти их теперь?

— Того, кто скрывается, вы найдете со временем. Что же касается другого, который близко, то вы встретитесь с ним на обратном пути в Байи.

— В лесу?

— Нет, не в лесу.

— Тогда где же?

— На склоне холма есть каменный выступ, с которого открывается вид на Авернское озеро.

— Олимпия показывала нам это место.

— Слева от обрыва узкая тропа, ведущая вниз, к озеру. Спускайтесь до самого выхода из ямы. Он будет ждать вас там.

— Что, тень мертвеца, бежавшего из Тартара?

— Вы узнаете его, как только увидите. Он встретит вас с открытыми глазами.

Кто мог бы решиться расположиться на самом берегу Аверна, среди серы и пара и зловонных призраков мертвецов? Каменный выступ был так близко, что я решил отправиться к нему, правда, мысль о том, чтобы спуститься к его краю, бросала меня в дрожь. Из того, как Экон вцепился в мою руку, я понял, что ему эта мысль не нравится так же, как и мне самому.

— Этот мальчик, — жестко спросила Сивилла, — почему он ничего не говорит?

— Он не может говорить.

— Вы лжете!

— Нет, он действительно не может говорить.

— Он родился немым?

— Нет. Совсем маленьким он переболел лихорадкой. Та же лихорадка унесла в могилу его отца. С того дня Экон никогда больше не сказал ни слова. Об этом мне рассказала его мать перед тем, как его оставить.

— Он сможет говорить, если будет стараться.

Как она могла сказать такое? Я стал было возражать, но она меня оборвала.

— Пусть попробует. Скажи, как тебя зовут, мальчик!

Экон сначала посмотрел на нее с ужасом, сменившимся каким-то странным блеском надежды в глазах. Столько впечатлений в этот день подготовили меня к тому, что я поверил в невозможное. Очевидно, в это поверил и Экон. Он открыл рот. В горле его что-то затрепетало, а щеки напряглись до предела.

— Назови свое имя! — требовала Сивилла.

Экон напрягся. Лицо его потемнело. Губы дрожали.

— Назови же его!

Экон попытался. Но то, что вырвалось из его горла, не было человеческой речью. Это был какой-то сдавленный, искаженный звук, уродливый и скрипучий. Я закрыл глаза от стыда. Мальчик прижался к моей груди, дрожа и плача. Я крепко обнял его, недоумевая, почему Сивилла запросила столь жестокую цену — унижение невинного ребенка — за свои услуги. Призвав на помощь всю свою смелость, я уже готов был упрекнуть Сивиллу. Но она исчезла.