— Но он же кукольник!

Она улыбнулась помимо воли и прикрыла рот рукой.

— На самом деле он бы предпочел, чтобы его называли «мастер политического кукольного театра».

— И где же он сегодня? На заседании Совбеза ООН? Или его высадили в секторе Газа с двумя шариками для пинг-понга и ракеткой в качестве оружия?

Она на мгновение перестала улыбаться.

— Мы расстались. Если, конечно, полагать, что между нами было что-то серьезное, не знаю…

Господи. Это моя вина. Моя статья — мой подарок — послужила началом этого. Катализатором, пробудившим гнев «мастера политического кукольного театра». Я должен был попросить прощения. Это ясно. Я должен умолять о прощении.

Но тут я вспомнил тот вечер в «Скала». Его пренебрежительные замечания. Его цинизм, выдаваемый за остроумие. То, как он вел себя с ней. Моя мысленная запись в отчете по четверти. («Да, мистер и миссис Андерсон, согласно моим наблюдениям в этой четверти Пол — полная задница».)

— А почему ты, собственно, начала с ним встречаться, Эб? — поинтересовался я, как если бы был ее старшим братом или кем-то вроде.

— Не знаю. Может, мне хотелось какой-то упорядоченности? Он любит своих марионеток, я это знала, но этот человек самый организованный из тех, кого я знаю, к тому же у него все систематизировано. А потом я подумала, ну, что мне нужны какие-то границы. Правила. Я постоянно чувствую, что плыву по течению. Мне надо было знать, что доплыть можно только вот досюда. С другой стороны… мне кажется, что я действительно предпочитаю плыть туда, куда меня несет.

Пауза.

— Люди не часто так говорят, правда?

— К черту этого «мастера политического кукольного театра», — решительно сказал я, — к черту всех мастеров политического кукольного театра. Пусть против них поднимутся их же марионетки.

Эбби рассмеялась.

— К черту его.

Я поднял стакан.

— За то, чтобы мы помогли случиться чему-то новому в своей жизни.

— Ты постоянно об этом говоришь сегодня, — заметила Эбби.

Я покраснел. Она права.

— Как Дэв? — небрежно спросила она.

— Не видел его в последнее время. Кажется, у меня вообще выработалась привычка никого не видеть в последнее время.

Она постучала пальцами по столу и отхлебнула из своего стакана.

— Знаешь, что я подумала, когда в первый раз тебя увидела?

Я покачал головой.

— Я подумала, что ты такой же, как я.

— Маленькая девочка, тусующаяся с музыкантами?

— Нет. Что ты немного сломан жизнью.

— Побит жизнью. Ты сказала: побит жизнью.

— Но при этом все можно исправить. Я сейчас пытаюсь хоть что-нибудь исправить, в некотором роде под влиянием твоего идиотизма, так что, пожалуй, спасибо. И когда мы общались с тобой, мне казалось, ты тоже пытаешься что-то исправить.

Она поднесла свой стакан к моему.

— Не останавливайся.

Мы еще немного посидели, как двое друзей, встретившихся в пабе. Я заметил ее гитару.

— Слушай, я, может быть, смогу устроить тебе концерт, если, конечно, тебя это интересует.

Следующее утро. Пятница.

День, вызывающий столько опасений у миссис Вуллаком. А мистер Уиллис заготовил на этот день короткую спичку, проклиная про себя Гэри Додда и букмекерские конторы.

Я достал бумаги, найденные тем вечером в коробке. По пути из Брайтона я перечитал текст, чтобы вспомнить его и посмотреть, не устарел ли он окончательно. При этом неожиданно я поймал себя на том, что лихорадочно переписываю его, переделываю, переименовываю.

«Помоги новому произойти! — гласила титульная строка. — Речь мистера Пристли».

Все едва не запрыгали от радости, когда я сказал, что буду счастлив взять на себя эту линейку. Они попытались предложить мне выход, говоря, что совместители не обязаны этим заниматься и можно просто отменить это мероприятие и поставить вместо него урок. Но я на все это отвечал: «Нет! Я буду счастлив воспользоваться этим шансом!»

— Это хорошая возможность достучаться до детей! — пафосно заявил я.

Все посмотрели на меня так, будто у меня проблемы с головой.

Дело не в том, что другие учителя старались избегать подобных выступлений. На этот раз проблемы не ограничивались тем, что им не хотелось через пару минут с тоской понять, что их слова влетают в одно ухо и вылетают из другого, не вызывая никакой реакции.

— Там будет инспектор, — в конце концов сообщила мне миссис Вуллаком, когда мы с ней вышли из учительской. — Они хотят оценить нашу работу!

Она сделала лицо, говорившее: «Наверное, следовало сообщить тебе заранее», — но я только отмахнулся. Я этого ждал. Сама мысль заводила меня. Может быть, именно это мне и нужно: вновь встать в строй; произнести речь как следует. Не важно, будет ли там инспектор. И все это благодаря Мэтту.

Я сидел на красном пластиковом стуле на сцене. Миссис Эберкромби, новый директор, разливалась соловьем на тему того, как важно оборачивать учебники в коричневую бумагу, а если ее нет, то в обои, но лучше всего все-таки коричневая бумага или специальные пластиковые обложки. Она излагала свои взгляды на этот вопрос уже довольно долго. Дети сидели с остекленевшими глазами, тусклой кожей, гель на их волосах еще не успел застыть. Вся эта толпа в коротеньких галстуках и стоптанных кроссовках то и дело зевала, совершенно не слушая директора. Во втором ряду я заметил Майкла Бакстера — он сидел, подняв воротник, и жевал жвачку. В кармане его слишком узких брюк виднелась пачка сигарет и зажигалка. Тереза Мэй умудрилась пронести сюда телефон, а маленький Тони не переставая чесался.