– Вот так! На тебе, получи!

Он не сразу услышал шорох сзади, а когда обернулся, увидел Ивицу. Лик его нахмурился.

– Зачем ты здесь? Кто тебя просил меня искать?

– Я не искала, – тихо ответила девочка, – просто пошла в эту сторону. Вечерять зовут… – добавила она и робко взглянула своими русалочьими глазами.

Светозару стало неловко оттого, что он нагрубил ей, которой пришлось так много пережить, и сердце его смягчилось.

– Ладно, пойдём, – примирительно буркнул он.

Когда деревянные ложки выскребли последнее варево из котла и баба Ганна пошла его мыть и чистить песком с золой, кто-то из мужиков пошутил:

– Да разве то занятие для нашей Ганны? Её тре' воеводою поставить, не меньше!

Сидевший рядом отец Велимир ответил:

– О, то, хлопцы, не дело, когда бабовщина верх берёт. Послушайте-ка, что я вам про Дедовщину и Бабовщину расскажу…

Узнав, что старый Велимир будет рассказывать «про старовину», у огня собрались дети, отроки, да и старшие все, кто не занят был и в дозоре не стоял. А Ивица со Светозаром поближе подобрались: уж очень складно дед Велимир всегда рассказывал, так что про всё на свете забывалось.

– Было то, детки, давно, – начал старец, – в такие прадавние времена, которые уже и сами от старости выцвели и стали как колода позеленевшая. В те часы пращуры наши деду Ладу кланялись.

– А почему Ладу, а не Перуну? – раздался тоненький детский голосок.

– Мы сейчас Перуну честь воздаём, потому что живём в беспокойные времена, то там, то сям войны случаются, и мы просим у Перуна защиты и победы над врагами. А тогда войн не было, мирно люди жили, и главное, чтобы Лад был в их родах и семьях. Так вот, как-то по весне старейшины начали землю делить: где овец пасти, где какому роду скотину гонять, коней, коров. Делили так, да поругались, каждому казалось, что у соседа трава зеленей и вода чище. Спорили они так и день, и три, и пять, и всё не могли до ладу дойти. А старшим тогда дед Углай был, который вместо того, чтоб других мирить, сам громче всех спорил. И вот тогда баба одна, что звалась Огуда, на нашу Ганну схожая, стала других баб укорять: и чего, мол, вы на мужиков глядите, неужто сами ладу не дадите? И стала их непокорности научать, чтоб сами за ум-разум брались. Послушались её бабы, наварили браги и мужиков своих напоили. А когда те на возы спать поукладывались, забрали у них бабы сабли, да мечи, да ножи с копьями, да луки со стрелами. И стали бабы сами скотину стеречь, а ночью дозорами шли в степь, и у костров стояли, огонь храня.

А на Зорьке ранней мужики просыпались, мечей своих хватались, да не находили, и видели, что бабы их кругом с оружием ходят. Стал тут дед Углай на баб ругаться, да прогнали его бабы рогачами и кочергами, да побили плетьми жильными, на воз загнали. И других мужиков так же побили. А потом погнали на речку горшки мыть, потом – коров доить, молоко на солнце осуривать. Потом щавель на борщ собирать, траву-калач и лебеду белую, корни копать, водой мыть и чистить, на огонь в горшках ставить. Покорялись мужики бабам, всё делали. Солнце уже на полдень пошло, а ещё и не снедали. Когда ж обедали, борщ несолёный был и недоперченый. Пошла баба Огуда на них кричать. После обеда шерсть-волну чесать заставила, нитки прясть, потом коров перегонять, телят поить, идти на реку рыбу ловить. Идут мужики, прямо плачут: «Что за жизнь пошла со злой бабой, и на кого мы стали похожие? Та ж работа бабья проклятая, ни минуты покоя с ней нету и отдыха! Детей надо стеречь, кормить, пеленать, забавлять, качать, чтоб не плакали».

Поднялись было мужики на баб, да крепко побили их бабы. Углай-деда осрамили, штаны с него сняли, так водили, а потом на бугре мечом голову напрочь сняли. И других мужиков несколько было побито насмерть.

Пришлось мужикам покориться, баб слушаться. И долго так было, пока дети не выросли, мужчинами стали. И не захотела молодёжь старой бабе Яге подчиняться. Сговорились однажды и ночью ту бабу Огуду-Ягуду убили. У других баб мечи отобрали, посорочь выпороли плетьми и заново детьми заниматься заставили, а также коров доить, молоко на-сурь ставить, волну сучить да борщи варить. Так и кончилась наша Бабовщина. При Дедах-Родичах опять пошла жизнь вольная: мужики ходили с мечами у пояса, а бабы возились с рогачами да кочергами и дела свои женские исполняли, а мужей строго слушались. По сей день та Бабовщина вспоминается. Да как петуху цыплят не водить, так мужику юбки не носить, а бабам в штанах не ходить, а наденет какая – в плети её! Чтоб своё бабье дело делала, а хвостом на людях не крутила. Забылось то дело давнее, и Бабовщина забылась совсем, а Дедовщиной до сих пор Русь держится. Так-то вот, детки, тут и сказке конец. А теперь спать ложитесь, да друг с дружкой никогда не сваритесь!

Тогда впервые Светозар услышал эту дедову байку про бабу Огуду-Ягуду. А сегодня при упоминании о ней ожили в памяти все подробности того крайне неприятного дня. Посему не сразу дошёл до него смысл сказанного на Коло: завтра будет бой! И не с какими-то разбойными мужиками, а битва с настоящим врагом, чужеземцем, может быть смертельная. И она, эта битва, решит: станет он воином, достойным Мечислава, или нет.

Отец Велимир подошёл к самому краю кострища. Раздуваемые ветром угли вспыхивали и переливались, как будто посреди поляны горело уменьшенное отображение усыпанного звёздами небесного свода.

Волхв воздел руки к опрокинутой чаше блистающей Сварги и провозгласил:

– Батюшка-Перун, Отче наш! Завтра сим юношам идти в сечу жестокую за землю нашу, за дело правое. По обычаю древнему, дедовскому, хотим посвятить их в воины, коим ты Защитник и Покровитель.

Голос волхва окреп, зазвучал сильнее, проникая в души тех, кто находился вокруг, и заставляя их сердца сливаться в едином биении.

– Скажи, Отче, слышишь ли ты нас и готов ли принять наши жертвы? – прозвучал призыв волхва и вновь смолк в долгой паузе.

Все затаили дыхание, казалось, что стихли даже звуки ночного леса. Только вверху беззвучно трепетали звёзды, похожие на светящихся мотыльков. Вдруг среди неправдоподобной, натянутой до звона тишины послышался могучий шум верхушек деревьев. Сильный порыв ветра встряхнул их так, что вниз осыпалось несколько сухих веточек. Дуновение ветра скользнуло вниз и заставило угольки костра ярко вспыхнуть, на несколько мгновений осветив застывшую фигуру волхва с воздетыми руками и сосредоточенные лица посвящаемых юношей.