Лукин повернулся к Бениашвили, который в горящей одежде все еще метался на дне узкого окопа, и бросился к нему.

— Горит! — вне себя крикнул Лукин, увидев пробиравшегося к ним по ходу сообщения лейтенанта.

— Какого же черта стоишь? — Зарипов в несколько прыжков достиг окопа, где Лукин уже сбивал пламя с одежды друга. Вдвоем им удалось потушить огонь. А потом Лукин схватил обмякшего Бениашвили в охапку и поставил на ноги. Тот рывком выпрямился, но тут же, привалившись к стенке окопа, начал оседать. Сквозь бронзовый загар лица проступала мертвенная бледность, черные помутневшие глаза безвольно уставились в одну точку. На тонкой жилистой шее, поросшей волосами, вздулся водяной пузырь.

— Держи его, разденем, — сказал Зарипов и стал быстро стаскивать дымившуюся шинель. Под ней оказалась старая затасканная стеганка, она тоже дымилась.

— Натянул на себя, чертяка, всякую всячину, как в трескучий мороз, — беззлобно выругался Зарипов и, сорвав стеганку, бросил ее на дно окопа.

— Посиди немного, сейчас закончится бой, отправим тебя в медсанбат, — сказал он что-то лепетавшему Бениашвили.

А тем временем, прорвавшаяся часть танков, напоровшись на артиллерийскую батарею на окраине Корпечи, отходила через участок соседнего батальона.

Вторая за этот день танковая атака гитлеровцев была отбита. Оставив сотни трупов и с десяток машин, они снова отходили к Владиславовке.

— Без троицы дом не строится, — поправляя на голове каску, изрек Лукин. — Перестроятся и снова пойдут. Не будь я Семеном.

— Пойдут, опять встретим, — рубанул рукой воздух Зарипов. — Только вот гранаты бросать ты не умеешь. Когда танк от тебя идет, ее на корму кидать надо, а не под гусеницу. Пойми, голова садовая, гусеница в это время снизу вверх идет, гранату выталкивая, и она рвется позади машины. Если же бросишь на корму, граната разорвется на жалюзи и повредит двигатель, значит, капут танку. А вот, когда танк на тебя идет, тут уж, пожалуйста, под гусеницу, она накроет гранату и подорвется.

— Видел я, товарищ лейтенант, как вы ее рванули, — смущенно ответил Лукин.

— А стрелок ты и вправду не плохой. С пяток гитлеровцев считай на сегодня своими покойниками. Молодец! — Лукин, опустив глаза, смущенно отвернулся.

На северо–восточной окраине Корпечи, где артиллерийский полк занял ночью огневые позиции, было спокойно. Сюда танки не дошли ни в первую, ни во вторую атаку. Командир левофланговой батареи старший лейтенант Суриков расположил свое «хозяйство» меж развалин домов в тупике когда-то широкой и прямой улицы. Теперь же она обозначалась только грудами белых кубиков ракушечника да кое–где уцелевшими печными трубами — все, что осталось от беленьких уютных домиков.

Особенно страшное впечатление производило двухэтажное здание, как бы разрезанное снарядом пополам. От оставшейся части торчала длинная стена с пожухлыми от времени блеклыми обоями и оконная рама, невесть каким образом удержавшаяся на голых кирпичах. Издали все это казалось чудовищем с одним большим ухом на макушке ободранной головы.

Суриков, высокий, стройный блондин, всегда подчеркнуто подтянутый, в щегольских хромовых сапогах, вырос под крымским солнцем. Еще несмышленым белокурым мальчишкой пришел он в Крым вместе с отцом, овдовевшим георгиевским кавалером — инвалидом первой мировой войны. Искали счастья. За одни харчи и ночлег, да изредка небольшую плату, батрачили у богатых немцев на виноградниках. После революции слепили из самана маленькую хатку в поселке возле Джанкоя. Мечтал старый вояка женить сына, заполучить в дом хозяйку. Да Суриков–младший все не торопился. Из школы пошел в артиллерийское училище. Окончил его с отличием, и началась кочевая жизнь молодого офицера–артиллериста, у которого все движимое имущество свободно вмещалось в небольшом чемодане — «выпускное приданое» училища. Только в конце 1940 года старшему лейтенанту Сурикову, проводившему отпуск в родном доме, приглянулась Светлана, дочка колхозного бригадира. Смутно помнил он ее еще по школе, резвую, тоненькую смуглянку. Когда отправлялся в артучилище, она еще бегала с бантиками в черных, как вороново крыло, косичках не то в третий, не то в четвертый класс. А тут выросла — высокая, стройная, как березка. Чуть тронутое загаром и без того смуглое лицо, длинные густые ресницы и веселые с лукавинкой глаза покорили старшего лейтенанта при первой же случайной встрече в колхозном винограднике. На следующий день Суриков заглянул в виноградник уже не случайно. А вскоре они стали мужем и женой.

Через «несколько дней молодая чета отбыла к месту службы Сурикова. И потекла для него обычная войсковая жизнь — с занятиями, с ночными выездами и учебными тревогами.

Как-то душной июньской ночью, по–особому тихой, прибежал на квартиру связней и, просунув голову в открытое окно, крикнул:

— Товарищ лейтенант, тревога!

Суриков быстро оделся, схватил на ходу «тревожный» чемоданчик и, наскоро поцеловав суетившуюся Светлану, выскочил в темноту.

Так для него началась война. Его полк погрузился и двинулся на запад. С дороги Суриков послал Светлане письмо. Советовал ей поехать к отцу в Крым… «Старику будет веселей да и тебе лучше, — писал он. — Мы не надолго расстаемся. К осени разобьем фашистов и — домой. Береги себя и будущего сына».

Все это вспомнилось сейчас Сурикову. Почему именно сейчас, он не смог бы сказать. Кто знает по каким законам работает человеческая память, воскрешая одни события и напрочь перечеркивая другие? Кто знает, почему в самые невероятные минуты нам вспоминается одно, а не другое?

— Товарищ старший лейтенант! — вкрадчиво, чтобы не отвлечь своего начальника от мыслей, шепотом позвал его командир второго орудия старший сержант Жиганов. — Вон та печурка с чугунком на трубе мешает нам в секторе обстрела. Разрешите подорвать.

Жиганов стоял перед командиром батареи складный, широкоплечий, в немного выгоревшей, подогнанной по росту гимнастерке и чуть–чуть сдвинутой на затылок каске. В руках он держал туго стянутую бечевкой связку трофейных ручных гранат.

— Вартанов таких с десяток наделал, — добавил он, чтобы подкрепить свою просьбу.

Суриков, не вставая, поднял на Жиганова глаза. И будто боясь окончательно прервать нить роившихся воспоминаний, не поворачивая головы, глянул на развалины, посреди которых стояла целехонькая белая печь.